После Ильи я поклялась, что ни один мужик не пролезет сквозь мою броню, а этот майор… Он не просто пролез, он ее разнес, как танк. И я его хочу. Черт, я его хочу, и это хуже всего.
К обеду я кое-как привела себя в порядок, натянула ярко-зеленое платье – чтобы всем глаза резало, – воткнула в кудри цветок и пошла в "Хруст багета". Надо было выместить злость на Дашке, которая подсунула мне этого Кофейного Кошмара.
Но, конечно, он был там. Алексей сидел за столиком, пил свой черный эспрессо и ухмылялся, как кот, который тайком сожрал сметану. А в руках… мои трусики. Он вертел их на пальце, как фокусник, и я чуть не умерла от стыда.
– Седов, ты что творишь?! – прошипела я, подлетая к нему, пытаясь выхватить свое белье. Очередь у стойки обернулась, Артем за прилавком подавился смехом, а я почувствовала, как лицо пылает. – Это что, теперь шантаж?
– Ага, – он откинулся на стуле, скрестив руки, и его синие глаза прошлись по мне, как луч фонарика. – Хочу ужин. Верну их официально, если угостишь меня. А то, знаешь, могу в участок сдать как улику.
– Ты маньяк! – мне так и не удалось вырвать у него трусики, чувствуя, как внутри все дрожит. Его запах – кофе и кожа – ударил в нос, и я вспомнила, как он слизывал мои соки с пальцев, как я кричала под ним.
Черт, Мила, держи себя в руках!
– Никакого ужина, Седов. Иди шантажируй своих бандитов!
– А я думал, ты меня всего зальешь своим сладким сиропом, – подколол он, и его ухмылка стала шире. – Или опять кричать будешь, как вчера?
Я чуть не врезала ему, но тут зазвонил телефон. Номер Ильи. Сердце сжалось, я сбросила вызов, но Алексей заметил, и его лицо потемнело.
– Это кто? – рявкнул он, наклоняясь ближе. – Твой бывший придурок?
– Не твое дело, майор, – огрызнулась я, отходя. Но он схватил меня за запястье, и его пальцы обожгли, как наручники.
– Мое, Буйнова, – сказал он тихо, и в его глазах мелькнула ярость. – Ты меня купила, так что я имею право знать, кто тебе звонит.
Я вырвала руку, чувствуя, как пульс бьет в висках.
Он ревнует? Этот синеглазый зверь, который не верит в любовь, ревнует меня к Илье?
После всего, что было вчера, я должна его ненавидеть, но его голос, его руки… Я вспомнила, как он долбил меня у стены, как я кончала, крича его имя, и ноги подкосились.
– Иди к черту, Седов, – буркнула я, разворачиваясь. – И трусы оставь себе, если так хочешь!
– Оставлю, – крикнул он мне вслед. – Буду нюхать, пока ты не передумаешь про ужин! – И писать тебе сообщения, что я делаю во время этого.
Очередь захихикала, официант чуть не уронил поднос, а я вылетела из кофейни, чувствуя, как внутри буря. Он бесит меня до чертиков, но я хочу его еще.
И это хуже, чем предательство Ильи. Потому что Илья разбил мне сердце, а этот майор… Он может разбить меня всю. И я не знаю, как от него спрятаться.
Ревность и мука в лицо
Седов
День в участке тянулся, как допрос без кофе – нудно, муторно и с привкусом раздражения. Я сидел за столом, пялясь в экран компьютера, но вместо отчетов перед глазами маячила она – Мила Буйнова.
Ее кудри, карие глаза, эта попка, которую я вчера шлепал, пока она кричала мое имя. Черт, я до сих пор чувствую ее вкус на языке – сладкий, как ее дурацкие сиропы, и горячий, как мой член, когда она оседлала меня на диване.
Это было безумие, чистая похоть, и я должен был радоваться, что все закончилось утром, но внутри что-то ныло. И это бесило больше, чем очередь в кофейне.
Откинулся на стуле, потирая виски. Любовь – это для слабаков, которые верят в сказки и гороскопы, это я повторял сам себе постоянно. Я, Алексей Седов, майор с десятилетним стажем, давно плюнул на эти сопли.
После Маргариты, о которой я стараюсь не вспоминать, моей первой девчонки, которая не дождалась меня из армии и ушла к какому-то хлыщу с деньгами, я решил: верить можно только закону, пистолету и крепкому эспрессо.
Но Мила… Она лезла мне под кожу, как заноза, и я не мог ее выковырять. Ее крики, ее грудь под моими руками, ее мокрые трусики, которые я сунул в карман, как трофей, – все это крутилось в голове, как заезженная пластинка.
И этот звонок утром в «Хрусте багета». Илья. Ее бывший. Кто он такой, чтобы ей звонить? Я сжал кулаки, чувствуя, как ревность жжет, как перец в глотке.
Она моя… то есть, нет, не моя, но… Черт, Седов, соберись!
Встал, прошелся по кабинету, хлопнув дверью шкафа так, что Петров, сидящий за соседним столом, подпрыгнул.
– Леха, ты чего? – он ухмыльнулся, жуя бутерброд. – Опять про свою пышку думаешь? Сколько раз она тебе за ночь дала?
– Заткнись, Петров, – рявкнул я, показав ему средний палец. – Еще слово, и я тебя в камеру засуну за нарушение моего спокойствия.
Он заржал, но я уже не слушал. Этот Илья. Что-то в нем было нечисто. Я видел, как Мила напряглась, когда сбросила его звонок, как ее рука дрогнула.
Она что-то скрывает, и я, как майор, обязан это раскопать. Не потому, что мне не плевать – мне плевать, конечно, – а потому, что порядок требует ясности.