Волжинъ [съ улыбкой]. «Кому что нравится». [Идетъ вправо].
Феня. Куда же вы?
Волжинъ. А вонъ Провъ съ бреднемъ меня дожидается. Хотимъ рыбу ловить. [Уходить].
Феня. Злитъ! И на него, и на себя досадно.
Паша [выходя изъ калитки]. А я думала — къ намъ зайдешь, Феня. И мать дожидаетъ.
Феня. Ужъ не рады-ль мнѣ будете? Такъ-ли-сякъ, шла было, да Григорій Петровичъ заговорилъ. [Оглядывается на прудъ вправо]. Вонъ они, рыболовы!
Паша. Хорошій какой этотъ Григорій Петровичъ!
Феня [беретъ ее подъ руку]. Чудн
Паша. Да, онъ добрый.
Феня [досадливо]. Только ни до кого ему дѣла нѣтъ. На тебя смотритъ, съ тобой говоритъ, а замѣтно, что дума совсѣмъ о другомъ, да и видитъ-то онъ тебя будто не видитъ.
Паша. Что мудренаго! Не такихъ, какъ мы, видывалъ. Въ насъ, поди, и замѣтнаго для него нѣтъ ничего.
Феня. Ой-ли! Мельничиха, говорилъ, такая у васъ раскрасавица, хоть сейчасъ пиши!
Паша. Ну-у… для себя хороши, а тамъ смѣйся не смѣйся какое дѣло!
Феня [вспыльчиво]. Э, съ тобой говорить — все равно, что тальки мотать. Смиренница! Я вотъ такъ не могу. Иное слово въ ухо влетитъ — всю тебя взбаломутитъ; на языкъ отвѣтъ просится, такой отвѣтъ, чтобъ ожгло имъ, даромъ, что виды видывалъ, да не такихъ, какъ мы — деревенщины, въ памяти держитъ… Ну, я къ матери пойду. [Быстро уходитъ въ домъ].
Андрей. Чего она? Иль поссорились?
Паша. Нѣтъ. Такъ вспыхнула, досадуетъ.
Андрей. На кого?
Паша. Да на Волжина, Григорія Петровича.
Андрей. Ну?
Паша [съ улыбкою]. Не дивимъ мы его. Сказала ей: ему, молъ, въ насъ и примѣтить нечего — вспыхнула.
Андрей [значительно сдвинувъ брови]. Отъ этого. Гмъ!
Паша [робко]. Да вѣдь къ слову пришлось про Волжина-то, Андрей Филатычъ. Она и прежде была неспокойна.
Андрей. Будетъ!
Паша. На нее какъ найдетъ, самъ знаешь… [Застѣнчиво]. Опять же, насъ вмѣстѣ видѣла… приласкалъ ты…
Андрей [съ горечью]. Нужны мы ей, какъ же! [Паша испуганно смотритъ на мужа]. Нѣтъ, Прасковья, у меня пелена съ глазъ спадать стала. Видѣлъ я вчерась, какъ Федосья Игнатьевна господина Волжина въ лодкѣ катала, сама гребла. Взмахнетъ веслами — грудь на выкатѣ, сама извивается, брызгами его обдаетъ, смѣется… Пѣсню потомъ затянула. И пѣла-жъ! По водѣ понеслось, въ лѣсу откликалось, въ тростникахъ замирало, заслушаться надо! А выплыли на стремнину, какъ вскочитъ, да ну лодку качать! «Утоплю, — кричитъ. — Что, боитесь?! Бойтесь меня, Григорій Петровичъ, я страшная»! — Это что-жъ будетъ такое, а?… Нѣтъ, Паша, у меня на эти дѣла глазъ зорокъ. [Отходитъ и смотритъ на прудъ].
Паша [про себя]. Господи, опять бѣда!.. Какъ говорилъ-то! [Печальная тихо идетъ къ калиткѣ].
Андрей. Паша!
Паша [останавливаясь]. А?
Андрей. Волжинъ съ Провомъ сюда гребутъ. Чай пить позову. Накрой-ка въ саду. Федосья у матери?
Паша. Къ ней пошла.
Андрей. Ну, такъ живѣе. [Паша уходитъ въ домъ]. Сюда гребите, ко мнѣ! Берегъ крѣпкій, не вязко.
Андрей. Накатались? [Киваетъ на бреденъ на лодкѣ]. Иль рыбу ловили?
Волжинъ. Нѣтъ, Прова разсказы слушалъ.
Паша. Пособи-ка, Иванъ. Такъ. Стульевъ изъ горницы вынеси. [Приготовляетъ чай. Хохуля уходитъ въ домъ].
Андрей. Старикъ у насъ мастеръ разсказывать, Милости просимъ, Григорій Петровичъ, чайку попить съ нами. А ты, Провъ, погляди-ка на мельницѣ. Виногробскіе, видѣлъ я, возы подвезли.
Провъ. Пойду, батюшка. [Привязавъ лодку, уходитъ].
Андрей. Мужикъ добрый. Про что-жъ онъ вамъ?
Волжинъ. Все про курганъ.
Андрей. Вонъ энтотъ? [Указываетъ черезъ прутъ влѣво]. Костянымъ называется. Каждый годъ изъ него по овражкамъ страсть костей вымываетъ. Просимъ покорно! [Идутъ съ Волжинымъ къ калиткѣ]. Сѣча въ татарщину была тутъ великая. [Пропускаетъ Волжина въ калитку]. Пожалуйте! По веснѣ нонче кувшинчикъ съ монетками вымыло, да копье мурзамецкое.
Паша [на поклонъ Волжина]. Здраствуйте, Григорій Петровичъ!
