Паулюс задумался. Ай да, Эрвин. И ведь ни одним словом не выдал своих замыслов. Перестал доверять? Или не захотел волокиты с утверждением его планов в ОКВ? Нужно признать, что он прав. Его бы неделю терзали различными согласованиями, обязательно прислали бы проверяющего, а затем Гитлер все равно поменял бы или дату начала операции, или направление главного удара. А так, все поставлены перед свершившимся фактом. Фюрер в восторге оттого, что его армии могут не только терпеть поражения от явно недооцененной Красной армии, но и захватывать города, пусть и у другого противника. Да и политический эффект какой! Наверняка Ганс Фриче уже набрасывает очередную победную речь, к которым так привыкли в Германии за годы побед в Европе.
А Эрвин молодец! Опять начал операцию в свое излюбленное время — ночью. Пока британские генералы сумели проснуться и разобраться в обстановке, он уже их обошел и ударил по самому чувствительному месту англичан — по штабам. Теперь достаточно блокировать дивизии и бригады переднего края и двигаться вперед к Александрии. Вот только откуда он взял горючее? Наверняка захватил у англичан. А ведь такую операцию не приготовишь за неделю. Значит наметки предстоящих действий у него уже были во время его, Паулюса, визита.
— Я думаю, фельдмаршал, — начал Паулюс, опасаясь, что пауза затянулась слишком долго, — что он выполнял наши указания.
— Это как? — Удивился Витцлебен.
— Мы дали ему команду эвакуироваться из ближайшего порта. — Паулюс насладился впечатлением оказанным этой фразой и продолжил. — А ближайшим к нему портом была Александрия! К тому же мы предоставили ему свободу действий.
Витцлебен рассмеялся, на них начали оглядываться и он быстро прервал веселье.
— Благодарю вас, Паулюс, за предоставленное объяснение. Я думаю, что оно очень понравиться фюреру. Но как быть с нашим планом?
— Мне кажется, что он поступил правильно. Заставить англичан сесть за переговоры можно только с сильным противником, слабого они попросту проигнорируют. — Паулюс задумался и продолжил. — Хотя риск, конечно, есть. Британские генералы могут элементарно обидеться, и упереться. Я с самого начала говорил, что воздействовать нужно прежде всего на Черчилля.
— Я тоже так думаю. — Ответил Витцлебен. — Но если оставить все как есть, то британцы начнут волноваться только тогда, когда русские выйдут на побережье Па-де-Кале. — Фельдмаршал не выпускал из внимания автомобиль Гитлера. — А вот теперь нам нужно поторопиться, кажется, фюрер все же решил выйти. — Сказал он и поспешил к месту остановки кортежа. Паулюс двинулся вслед за ним.
Гитлер был зол. Нет, он был просто взбешен. Это недоумки генералы в очередной раз испортили его гениальные решения. Потерпеть такое страшное поражение от большевиков! Наислабейшего, по его мнению, противника! И это после разгрома великолепной французской армии, оснащенной так, что даже у него возникали сомнения в успехе, не говоря о трусливых генералах, которые только и думают о том, как усидеть в своих креслах, а не о величии рейха, о котором он должен думать один. Он обеспечил им свободу действий на континенте, связав тайными и явными договорами большинство, сколько-нибудь значительных, стран Европы. Сумел даже свести к минимуму противодействие Англии, до сих пор не смирившейся с тем, что времена Британской империи клонятся к упадку, уступая место тысячелетиям Третьего рейха.
И вот эти недоумки, только по недоразумению и его ошибке, носящие звания генералов и фельдмаршалов, угробили его блестящий план. Он на короткое время почувствовал зависть к Сталину, который взял и перестрелял, предавших его маршалов и командармов. Он сам такой власти пока не имел, но собирался еe достигнуть, используя сложности военного времени.
Гитлер посмотрел через толстое, пуленепробиваемое стекло двери на, стоящих вдоль дороги, генералов. Подкатила новая волна раздражения. Он, фюрер немецкого народа, любимый всеми в рейхе, должен прятаться за броней от собственного народа, как эти жалкие еврейские плутократы и комиссары. Кто-нибудь за это обязательно ответит! Наконец он взял себя в руки, время гнева еще не пришло. Конечно, он не забудет никому эти минуты собственной слабости. Но сейчас еще не время!
Он подал знак, колеблющемуся с другой стороны двери, офицеру и тот открыл дверь автомобиля. Фюрер сделал глубокий вдох, окончательно успокоивший его, и вышел к встречающим его генералам.
