Прошло несколько лет, расцвела перестройка, и вот на закате советской власти жена успела выхлопотать для нас четырехкомнатную квартиру, ведь я по закону, как инвалид-психохроник, имел право на отдельную комнату. Мама так была рада за нас, что от радостного волнения умерла. И вот я лежу как барин, в своей комнате – и смотрю на экран телевизора, где произносятся смелые речи, народ без конца митингует, все спорят, шумят, сжигают партийные билеты, а потом вдруг скачут по сцене полуголые разлохмаченные юноши, поют и кричат, и гремят электрогитары, и белый дым клубится, и сверкают огни, и кричит публика. Славная жизнь наступила, веселая, вольная…
А вот на экране – большой круглый стол, за столом сидят важные люди и ведут серьезный разговор. Я особенно-то и не вслушиваюсь… Но вдруг до меня доносится знакомый гулкий бас – да это же голос того самого Начальника! Ну конечно же, это он! Только выглядит еще более респектабельно. Занимает теперь небось – ого-го! – высочайший какой-нибудь пост… Страшно даже представить. Камера наезжает на него – и вот уж Начальник красуется крупным планом, и жгучие черные его глаза смотрят на меня в упор, буравят мне душу.
– …в наши дни занимать позицию стороннего наблюдателя просто преступно! – говорит Начальник, не сводя с меня магнитного немигающего взгляда. – Мы так долго ждали перемен – и вот это время пришло! Ветер свободы дует в наши паруса! Судьба перестройки зависит от каждого из нас. Как сказал поэт: «Если ты гореть не будешь, если я гореть не буду – кто тогда развеет тьму?!.»
Неведомая сила заставляет меня приподняться на локтях. И вот я уже сижу в кровати, прислонившись к стене.
– Очнись, пробудись от многолетней спячки! – восклицает, обращаясь ко мне с экрана, Начальник, и страстный его призыв сотрясает мою душу. – Восстань, поэт! И виждь, и внемли, исполнись волею моей!..
И я – встаю, распрямляю плечи. Давнее многолетнее заклятие снято, наконец-то, с моей души. С трудом передвигая ноги, я подхожу к окну, распахиваю пыльные створки и жадно вдыхаю всей грудью сладкий апрельский воздух. Весна! Свобода!
Потом подхожу к зеркалу – и вижу бледного, мутноглазого, заросшего седой щетиной старика… И это – я?!.
Не в силах перенести это сладкое, горькое, запоздалое, оглушительное потрясение, я тут же теряю сознание, а когда прихожу в себя – спустя еще четверть века! – то узнаю от моих родных и близких, что все эти годы я находился в коме после инсульта, и каким-то чудом я все еще жив – и могу сказать им сейчас об этом… Но я молчу!
Я не спешу заговаривать с ними, не спешу возвращаться в нормальный мир. Почему, почему. Этот мир мне не нравится, вот почему. И я не хочу принимать участия в этой жизни, которая мне совсем не нравится. Уж я лучше останусь мумией, паралитиком, живым трупом, вечным сторожем в зоне Ру. Подожду, чем все это закончится…
– Тебе не кажется, дорогая, что сегодня он выглядит лучше, чем обычно? – спрашивает доктор Цзянь Куй, застегивая брюки.
– Угу-у, – сыто мурлычет моя нестареющая жена, поднимаясь с пола. – Спящий красавец!
– Нет, я серьезно. В последнее время у твоего мужа порозовели щеки, он посвежел, я бы даже сказал – похорошел…
– Фу-у… Ты что, некрофил?
– Что за шутки… Я просто хотел сказать, что твой муж явно пошел на поправку. Все пролежни исчезли, физиологические отправления регулярные, анализы в норме, сердечно-сосудистая система в порядке… А ты прислушайся, как он ровно дышит! Не удивлюсь, если вскоре он придет в себя и начнет вставать…
– Ох, не знаю, – вздохнула моя жена, – не знаю, хочу ли я этого…
– Но ведь когда-то ты любила этого человека? – вкрадчиво спросил доктор Куй, глядя на нее с любопытством естествоиспытателя. – Ведь любила же?
– Конечно, любила. И что? Тогда я была девчонкой, а сейчас? Сейчас я почти старуха… мне скоро пятьдесят. И зачем ты со мной путаешься, Цзяньчик? Не мог найти русских баб помоложе? А может, ты – геронтофил?
– Ну, во-первых, все русские женщины, кто помоложе, свалили за Урал или в японскую зону, на Дальний Восток, – усмехнулся доктор. – А во-вторых, ты еще не старуха. Мои целебные травки и иглоукалывания, которые я тебе прописал, свое дело сделали… И потом, я всегда любил зрелых женщин – у них можно многому научиться.
– Ох, и ловок же ты языком паутину плести, – и моя жена потерлась о его плечо словно кошка. – Спасибо тебе за всё, Цзяньчик…
«Это какой же сейчас год? – вдруг подумал я. – Если ей скоро пятьдесят, а когда мы поженились, ей было восемнадцать… значит… значит…»
– На здоровье, – сказал доктор. – А муж твой и впрямь будто помолодел… Как ты его назвала? Спящий красавец? Это, что ли, как в сказке?
– Ну, в сказке – Спящая красавица. Ее злая волшебница заколдовала – мол, пока ее принц не поцелует, красавица не проснется.
– И поцеловал?
– Конечно. Ведь сказка же.
– Так, может, и ты должна своего мужа поцеловать – и тогда он проснется?
– Очень смешно!
– Не сердись, я же пошутил…
– Юмор у тебя дурацкий!
