Не осознавая того, я машинально выпил весь стакан. Еду я съел, скорее, оттого, что мне нужно было уже хоть что-то сделать. Я даже не понял, что именно я ел, но съел я всё, что было в тарелке.
Почти сразу же на меня накатила сонливость. У меня хватило сил на то, чтобы перебраться на жёсткую кровать, на которой был только старый матрас.
Не помню, как я заснул, но помню обрывки своего сна. Опять Мари. Опять её изумрудные глаза. Только на этот раз они сияли не от гнева, а от слёз, которые катились ручьями по её щекам. Закрывая лицо руками, она рухнула на колени. Свернувшись на полу, она рыдала в голос.
Очнулся я от лёгкого аромата незнакомых мне духов. Поднявшись на кровати, я не поверил своим глазам. Передо мной сидела моя жена. Она сидела на стуле рядом с моей кроватью. На лице у неё была еле заметная улыбка. Весь её образ излучал нежность и лёгкость. На ней было длинное бежевое платье. Оно отливало золотом и так изумительно подходило к цвету её волос. Я вначале думал, что из-за травмы головы мне мерещится, будто юбка платья расплывается у меня в глазах. Но когда я окончательно проснулся и протёр глаза, то понял, что оно находилось в постоянном движении. Оно выглядело так, будто это было заснятое и проигранное в замедленном режиме движение волн в море. Я не мог сфокусировать взгляд на её одежде. Образ платья словно ускользал от меня. Я даже не мог понять его форму. Видимо, я действительно свихнулся. Нужно было пить эти дурацкие таблетки. Но, с другой стороны, псих же не может признать себя психом. Или может? Скорее всего, травма головы тоже сыграла свою роль.
– Как ты т… Давно ты тут?
– Да, – гулким эхом пронеслось у меня в голове.
– Тебе уже всё рассказали? Милая, это не я сделал. Я тебе клянусь! Ты мне веришь? – с надеждой в голосе спросил я, приподнимаясь с кровати.
– Я это знаю, – перебила она меня.
Вначале я подумал, что её голос звучал эхом из-за пустого помещения, в котором мы находились. Но, сообразив, что мой-то голос звучит вполне обычно, я начал пристальнее всматриваться в неё. Я заметил, что волосы у неё ещё сильнее стали переливаться золотом. Причём они мерцали независимо от того, двигалась Мари или сидела неподвижно. Они стали намного длиннее, чем были вчера. Прям как в тот день, когда мы познакомились с ней.
Когда она двигалась, то становилась как бы смазанной картинкой. Она расплывалась и теряла резкость, но стоило ей замереть на секунду, как её лицо становилось чётким. От этого у меня начала кружиться голова. Тяжело было смотреть на лицо своей жены, которое всё время рассеивалось и ускользало от взора. И тут до меня дошло: это всё ещё был сон!
– Что происходит? – произнёс я, заворожённо глядя на неё.
– Я пришла освободить себя и тебя от привязанности, которая разрушила твою жизнь. И рассказать тебе всю правду. Ты имеешь право знать.
– Привязанности? Какую правду?
– Правду про себя, про тебя и про Софи.
Я растерянно смотрел на неё. С каждой секундой мне всё больше казалось, что я всё ещё сплю. Но это было не похоже на обычный мой сон. Обычно она не разговаривала со мной во сне. Она молча смотрела на меня. Она могла плакать или даже кричать, но я всегда понимал, из-за чего она вела себя так в моём сне. Во сне моё чувство вины рисовало конкретные образы моей жены так, если бы она узнала о тех предательствах, которые я совершил. А сейчас, несмотря на то что она разговаривала со мной, я совершенно ничего не понимал.
Она вздохнула, и на её лице появилась скорбь.
– Прости меня, – грустно произнесла она.
– За что?
– Это всё из-за моей слабости. Из-за меня твоя жизнь разрушена. Я думала, что смогу жить счастливо. Думала, что смогу иметь семью. Я считала, что со своей стороны я делала всё, что должна делать настоящая жена. Я наивно полагала, что этого будет достаточно для семейного счастья. Но я не учла того, что ты обычный человек. У тебя есть слабости и пороки, как и у любого человека. В каком-то смысле и я стала обычной женщиной. Ведь я доверилась мужчине и была предана. Для меня это стало откровением. Знаешь, я никогда бы не смогла подумать о том, что предательство может так ранить. Я даже не догадывалась, что ревность так сжигает грудь, – мне показалось, что глаза у неё заблестели от слёз, – но есть и плюс. Я поняла, что такое материнские чувства. И за это я благодарна тебе, – она улыбалась сквозь всё-таки потёкшие из её глаз слёзы.
Голос у Мари был таким глубоким, что мне казалось, что её должно было быть слышно и за пределом моей темницы. Поэтому я не понимал, почему никто не реагирует на посторонние звуки в моей комнатке.
Я стал сомневаться, что во мне осталась хоть капля здравомыслия. В голове у меня мелькнула мысль о том, что посетителей сюда не пускают. Не понимаю, почему я подумал об этом только сейчас? Максимум, кто может сюда приходить, это следователи и адвокаты. Мне даже ещё не предъявили обвинения. Никто не мог впустить её сюда. Значит, это точно был сон.
– Как ты сюда прошла? И про что ты говоришь? Я тебя не понимаю. Мари, я сошёл с ума? Это не похоже на сон. Значит, я свихнулся.
