Макаров чешет затылок полностью

Я возвращаюсь к тем дням, когда стоял гром и грохот, а из канала ствола шел дым. Танки у хутора Вертячий. Лондонские газеты упоминали Донскую Излучину. Ворота Кавказа[85] были у всех на устах.

А я сидел в кресле в библиотеке в клубе, и сэр Лоренс взмахом бровей наводил на мысль. Жизнь шла. Девушка страдала от неразделенной любви.

Я покупал масляные краски и рассматривал новый холст. Как истребить в душе почти безнадежный порыв и оставить на холсте то, что хоть в какой-то степени может взволновать собственный глаз, когда внутренний взор уже ничего не видит. Чужая книга кажется воплощением мечты, и ты идешь, стараясь не расплескать чашу, до краев наполненную предчувствием радости. Чужой язык кажется заповедным миром, где все не так, как у вас, где все можно, где для всего есть оправдание и сочувствие и благодать. 28.11.65

2

Уже произошел откат. Уже пошло отталкивание. Два импульса перемежаются и повторяются. Неведомые пределы маячат вдали. Приглашающий жест был мил душе, которая входила в новый мир. Тут все не так. Тут действительность перекрывает иллюзии. Жизнь была прожита как ей хотелось. Смерть, тем более. О чем ты сейчас думаешь? Она печально покачала головой. Сугробы снега с острыми крышами искрились на солнце. Тут я оставил место для описания захода солнца, который еще надо пронаблюдать. А тут портрет главного героя. Я пишу только правду. И я не могу иначе. Кровь на картине ну прямо как живая. И вдруг ваш сын – великий композитор. У него и разлет бровей, как У. Разноцветные птицы перелетали через дорогу, вот бы хоть одну из них подержать в руках. Значит и завоевателю плохо, и ему еще чего-то хочется? Чему она так радовалась? Почему она меня просто не заметила? Такое предательство. Так издеваться. Такое измывательство. Так посмеяться. Два тополя возвещали о близости воды. Почему им так хорошо, когда мне так плохо. Почему она ко мне так ласкова, пока его нет? Это называется ковыль. Это называется степной ковыль. Когда-то в незапамятные времена тут были ковыльные степи.

3

Вдруг открылся мир нескрываемых радостей. Можно рассказать всем и каждому, можно и утаить. Странно, что этого я не знал раньше. Что-то утрачено при соприкосновении с предметом слишком жарких мечтаний. На место привычных ценностей поставлено чуждое и далекое. Эти 4 дня перечеркнули всю предшествующую жизнь. Да что там, 4 дня. Первые 4 часа. Что он там все записывает? И все время носит в кармане. Чуть ироничен, чуть эротичен, чуть-чуть неприличен. А сюжет поанглийски, да? Это идея. Вот так же было и тогда. Они опупели от собственного восхищения чужими заботами. В этом вся и разгадка. А на поверку – что? И это было. Книга на носилках, читателя унесли в больницу. Мне все равно, где будут гнить мои кости, но вот мама будет огорчена. Дай слово, что ты об этом подумаешь. Значит все серьезно, если он так заговорил. Ты не умеешь жить в коллективе. У тебя коллектив – это всегда те, кем ты командуешь. Мы шли по снегу. Ничего особенного не было сказано, она просто шла рядом. Задание с риском было выполнено, но об опасности мы не думали. Или он в тебя выстрелит, или ты в него. Кто скорей успеет. Среди ночи тревога. Хватай гранату и беги. Дан приказ. Завтра бой. Не спится что-то. Ноет сердце. Видно, завтра не сдобровать. Калмык, выхватив шашку и помахав ею в воздухе, ускакал. Грудной ребенок, услышав шум самолета, заплакал и забился. Лодка была прошита пулеметной очередью. Нам читали лекции по теории литературы, но мы не знали, что столкнемся с пикирующим бомбардировщиком, а не с идейной проблемой. Сытость удивила равнодушием к вчерашним заботам. Еще вчера меня тревожил этот кусок мяса. А чего он посмеивался? Вот так все и происходило? Чего ж тогда обижаться на реакцию потомков? Не беспокойтесь, он свою долю получил. Он больше других. Странные счеты.

4