Я облюбовал себе подземный переход, куда я ездил бомжевать на выходных. От старой деревни очень далеко ходил пешком километров семь вдоль большой дороги. Мелочью рублей пятьсот набиралось за два часа, больше нельзя было, трость вымокала от слюней, становилась неиграбельной и фальшивящей.
Меня очень уважали на работе, как работодатель, так и продавщицы золота. Если, кто забухал и не вышел, Сашу посылали в его выходной в самую жопу, парнас какой-нибудь. А девушки в белых блузочках и чёрных юбках, они меня просто не замечали. Я побывал на всех торговых точках немалой сети. Ни в одном месте ни одна особь женского пола не обратила на меня внимания. Только геи или редкие представительницы со сплющенным мозгем.
С геями я не мог сношаться, а девчонки в попу не давали без преодоления немыслимых усилий с моей стороны. Я был охранником и эти девушки считали меня пустым местом. Мне не было обидно, мне было просто интересно, что со мной было не так. Я не мог посмотреть на себя женскими глазами и вскрыть зрительный подвох в моей внешности. Большинство мужчин, что я встречал на улицах Санкта выглядели значительно хуже меня, но они были за ручку с женщинами.
Запретное искусство вывело меня к регулярной и разнообразной половой жизни с девчонками.
Я заказал себе немецкую средневековую волынку — дудельзак от нашего местного умельца, ибо заграничный очень дорогой.
Утонул в протяжном пиано эмбиенте, именно это играло в том городе.
Каждое утро с ночной смены приходило три охранника. Они тревожили всем сон, я использовал ночную повязку на глаза, потому что эти быдланы врубали яркий свет и громко болтали. Трудно всегда было понять, почему эти люди не могли заметить ещё кого-то. Я ходил по всяким бесплатным показам, подпольное кино. Постоянно залипал в Арт пространстве, где от вокзала нужно было вниз пройти немного и налево. Каждый выходной день я везде шастал. Я прошёл по каждой улице всех исторических районов.
Начал откровенно писать министихи в сети. Заказал трафареты букв, чтобы можно было баллончиком писать на стенах. На койку, где был покойник, положили ещё живого зловонного покойника. Этот в возрасте мужик чего-то обжирался за день и потом всю ночь пердел, да так что не продохнуть. Он временами испускал такие трели, что мы с пацанами выбегали в коридор. И ничего нельзя было с этим уродом поделать. Вот он смердил, это уже была явно какая-то болезнь кишечника. Либо он жрал одно и то же каждый день.
Чисто случайно познакомился через сеть с Любой. Она оказалась из того же самого города. Я предложил прогуляться. Когда я её увидел, я сразу понял, что это был не мой типаж. У неё были чёрные волосы и голубые глаза и рост чуть выше Оксаны. Она была немного массивной в теле, меня привлекали тощие. Но она была милой, это правда. Люба выходила не из бедной семьи. Она была одного возраста со мной. Она никогда в жизни не работала. Её родные жили на югах, а в Санкте ей купили хату рядом с метро. Вот она и жила там одна. До встречи со мной.
Я думал те, кто ничего не делает значит спокойный, счастливый человек, ведь столько времени свободного.
Мы пробежались по центру, я взял с собой дудук и сыграл ей в одной подворотне. У эскалатора при прощании в метро я кратко поцеловал Любу в губы.
В следующий раз мы встретились у неё дома. Древний тормозящий макбук и кровать в виде большого матраца на полу. Она не дала мне в первую совместную ночь. Привыкала или ещё что. Я написал ей, что без секса нет смысла встречаться девушке и парню.
На третий день проведения ночного времени совместно я начал лапать её и раздевать, чтобы заняться нелюбовью для начала. Было ясно видно по ней, что если я предложу ей сразу заняться любовью она меня пошлёт. Секс с ней был вялым, пресным. Люба оказалась обиженной на весь мир истеричкой. Я не удовлетворял её своим тонким членом, потому что клитор будто не соприкасался с ним. Люба во время акта нелюбви надрачивала себе рукой, чтобы кончить. Она не была сексуальной.
Утром я сказал ей, что наши половые органы несовместимы. Она посмеялась. Изредка я лизал ей, но мне это не нравилось, хотя она кончала.
Я начал делать граффити стихов на разных стенах города. Ночью я писал на психушке на канале Грибоедова. Кто-то вызвал полицию, а я только одну строчку успел вывести. Они оба вышли из тачки, посветили на меня, потом на слова. Они просто в шоке стояли, потому что по шаблону я должен был подорваться и побежать. Я ещё до этого херувимским ладаном попшикался. За это вообще срок. И мент спросил, что означала эта строчка на стене. Я ответил, что сам не знаю, потому что это своеобразная метафора. Они что-то пробубнили, попросили прекратить и уехали. Я не стал испытывать судьбу, собрал баллончик, трафареты и остаток ладана в рюкзак, свалил подобру-поздорову.
