Ближе к мрачному вечеру меня отправили на самую тяжёлую зону с многолитровыми баклажками воды. Заказ мог быть на двадцать, тридцать и больше штук. Но за это давали хоть куда процент к дневному плану. До этого я сожрал и кучу орехов и штук пять батончиков в разных нужниках. В игрушечной чисто для вида строительной каске я заваливал рохлю тяжеленными пластиковыми тарами с водой, пропущенной через осмос. Недоумки покупали это, хотя могли поставить эту систему очистки у себя дома, как сделал я. Во время работы было явно что-то не так. Стало тяжело глотать, обычно я вообще не ощущал стук сердца. Спустя четыре недели они всё-таки вычислили меня… В нескольких шагах от меня стояли два охранника. Они наблюдали за каждым моим движением, но не могли подойти: без средств индивидуальной защиты было запрещено заходить в зону высоченных стеллажей, забитых убойными тарами. Мне осталось погрузить всего три единицы. Я делал это чрезвычайно медленно. Как же было обидно, сорок дней без выходных, но сколько ниточке не виться… Я столько сожрал товара, но всё равно не был ни в чём виноват. Всё что мною совершалось полностью осознавалось, всё было правильным, всё было верным и неслучайным. Я просто играл без сохранений вот и всё. Уровень — Бог. Воистину, лучше было бы и не рождаться вовсе.
Я неторопливо покатил рохлю с грузом в гнетущем ожидании, что они подзовут меня… Всё обошлось, охранники удалились, мой анальный сфинктер по чуть-чуть начал разжиматься. За смену мне всё равно залепили ноль, ибо я расхерачил ящик знаменитой стеклянной минералки на глазах у безжалостного бригадира.
Неуверенно стояла достаточно сырая и морозная погода зимне-весеннего перехода. На внутренней стороне бедра ближе к паху вынырнул жуткий чирий. Он вскрылся и из него постоянно текло вниз по ноге. Я ни разу не постирал ни робу, ни постель. Женщины-соседки по работе, ужасающее тупейшее быдло на уровне скотины из глубокой провинции иногда выпивали, хотя они трудились погано, не выполняли план и зарабатывали большое количество вычетов за косяки при комплектовке. Я очень плохо себя чувствовал: сороковой день адской вахты без выходных. В душе при споласкивании одна пьяная женщина выключала мне свет. На третий раз я мокрый вышел и настоятельно попросил её этого не делать. Как только она меня не оскорбляла, куда только не посылала и все эти женщины, что были с ней рядом были очень довольны этим и ни одна не заткнула ей рот.
Разгоралась мировая эпидемия вируса. Всех заставили носить маски. Стало ещё тяжелее. На одной из полок я нашёл спрессованную спирулину. Это было именно то, что мне нужно. Я забивал этой полезной зеленью передний кармашек робы и каждый час выпивал по несколько колёс внутрь. На обеденном перерыве, когда покидаешь пределы склада нужно было всегда выворачивать все карманы при проходе через рамку и охранников.
До конца вахты оставалось десять дней. На контроле прямо перед наклонившимся лицом молодого охранника я оттянул кармашек на груди и оттуда как посыпалось. Это был до такой степени дичайший и несусветный провал, что я даже не успел испугаться и понять, что стряслось. Ошалевший парень дрожащим голосом спросил, что это только что было. Я спокойно присел, собрал всё обратно, встал и ответил, что это мои таблетки и я их пью. Эти миллисекунды, что мы молча стояли и смотрели друг на друга были нечтом. Он заметно колебался, новенький молодой охранник, он стоял один и тут к нему подошёл другой, посланный потусторонними силами и отвлёк чем-то. Я спокойно прошёл рамку, завернул за угол и тут меня накрыло. Это было как бы когда два провода на атомной бомбе и ты угадал какой перерезать или прыгнул с девятиэтажки и затормозился ветками и ещё и попал в сугроб. Если бы на его месте был опытный, что зашиб бы за меня премию, если бы к нему не подошёл коллега, если бы я запаниковал и потерял бдительность. Я быстро очухался, по стенке с ватными ногами доплёлся до туалета и высыпал всё ворованное в сливную бездну.
На возвратном пути я прошёл мимо того же парня как ни в чём ни бывало. Мне очень-преочень повезло. Но это было воистину незабываемо, особенно то, как среагировало сердце при совершенно невозмутимом рассудке. Обычно я не слышал, как оно бьётся и имелось ли оно, даже когда придавливал ладонь к груди. Я был ещё немножко жив, но это ненадолго. Остаток дня я несколько раз твердил себе, что всё, после такого завязал с хищением в свой желудок товара до конца собачьей вахты.
