Терпеть пришлось недолго. Каждую неделю из Москвы регулярно приезжали новые группы вахтовиков, из которых большая половина сбегала на первых днях. Я являл собой ярчайший пример человеческой деструктивности. На последней неделе мои обороты пожирания товара постепенно восстановились. Я впервые увидел, как вели парня на выход, чтобы вышвырнуть его за периметр. Он был новенький и каким-то чудом не охранники, а офисные сотрудники засекли, что он жрал шоколадку в туалете. Возможно, он хрустел обёрткой или громко жевал. У меня же несколько раз высыпалась на пол спирулина и разлеталась по всем углам, когда садился срать и спускал комбинезон вниз, кармашек на груди тоже переворачивался. Я хрустел обёрткой не то, что на весь туалет, а на весь холодильник или место для хранения сладостей. Кто-то проронил, что на этаже шоколадок и орехов установили скрытую камеру, а я там жрал не отходя от кассы. На свой страх и риск я похавал в трёх разных местах помещения. Меня пронесло, мина возмездия не сдетонировала. Стал хавать только в этих проверенных участках.
В самом конце к незаживающему чирию, на рычаг похожим прибавился острый отит левого уха. Жутко трещала голова и стреляло так больно, что вырывало голову. Нельзя было прерывать вахту, тогда заплатят половину. Я умолял дать выходные, у меня их накопилось на целую неделю. Бригадир мне решительно отказал, некому было работать, многие сбежали, а также я был шустрее всех в комплектовке.
С нами трудился Вован. Вся наша бригада знала, что он жрал товар, причём всё подряд: консервы, огромные пачки с выпечкой. У него всегда было грустное лицо и эта незабываемая фамилия. Вован Погибельный спокойно стоял и жевал с бесстрастным лицом в зоне большого скопления народу, где ставят ящики с товаром на контейнер. Я, как завороженный стоял напротив и не мог оторваться от его лица. В этом месте ходили и бригадиры, и охранники, кто угодно, Вован так же, как и я работал второй месяц последние дни. Наши взгляды встретились, он резко прекратил работать челюстями. Я впервые в жизни увидел героя моего времени. Вован Погибельный очень медленно работал и каждый день при возвращении в вахтовом пазике отхватывал от буйного бригадира. Нельзя было понять задевало его это или нет, он всегда выглядел печальным, даже когда смеялся или улыбался. Его губы, глаза, прыщи, походка, телосложение и эта фамилия: всё было крайне унылым, но это ему так чертовски шло. Я подошёл к нему, он сжимал в руке вскрытую пачку орешков со сгущёнкой. Вован без палева предложил мне поесть с ним. Он заработал ещё меньше, чем я, меньше всех, а если бы его поймали.
В кошмарную ночь перед заключительным, шестидесятым днём вахты без выходных-проходных я поклялся не пожирать товар. Обезболивающее уже не помогало. По счастливой случайности мне на весь прощальный день выпадала зона воды с неприподъёмными баклахами. В перерывах я бегал в отдел игрушек доедать заначку из протеиновых батончиков, не зря же я их таскал туда. На собрании после смены бригадир публично объявил мне особую благодарность, как одному из самых результативных рабочих. Сквозь головную боль, высокую температуру и боль в ноге я сухо улыбнулся. Меня не поймали, хотя я уничтожил товара на сумму превышающую величину моей итоговой зарплаты. За шестьдесят смен откровенно безумного и изнурительного труда я получил столько денег, сколько минимум зарабатывал в месяц москвич с обычным человеческим графиком, без всякого лишнего напряжения в мышцах и в голове.
Утром до конца не верилось, что я шёл не на вахтовый автобус, а на вокзал на электричку в сторону Москвы. Психологически стало полегче, но тело было убитым. На казанке в мучительном ожидании поезда я прощался с этим распроклятым местом, населённым гнилыми подонками москалями и их обслугой — региональной лимитой на подсосе за объедки. Патологически нищим членососам и членососкам было всегда мало у себя дома, вот они на вонючих плацкартах и стекались говном туда в усиленных поисках успеха и добивательства. Приехав в Москву, они становились ещё более нищими, чем у себя в Задроченске. Ведь конкуренция там максимально высока. Кому там старенькому было охота, чтобы его сместили или понизили, он же кому только ни лизал зад, как ни изворачивался, чтобы подняться хоть на метр выше над землёй. Это был последний раз, когда я покидал границы Самарской губернии.
Когда возвращался на поезде домой, я на миг припомнил, что про меня полностью забыли. Это оказалось чистейшей спасительной истиной на личном опыте, что нужно всё время заниматься каким-то делом, просто делать что-то, потому что общество не принимает тех, кто сидит в бездеятельном молчании. Обо мне и о подобных мне вспоминали лишь после смерти тела. Стало так легко. Вот так всё было устроено. Они жаждали толпы под невротическим страхом забвения, чтобы удостоверить через толпу свою исключительность, свою особенность.
Они постоянно боялись утратить своё драгоценное маскоподобное лицо ведь они столько времени лепили его имитируя остальных.
