Я решил просто пройтись немного в сторону города, чтобы нагулять убойный сон, ибо весь беззаботный день я просидел на мягком сидении очень мягкой и податливой в управлении Вольво, все дальнобойщики мечтали только о Вольво. Справа от меня тянулся длинный завод, он был в нескольких километрах от меня. Мне немножко поднадоело это бесцельное путешествие, но Санкт-Петербург так и стоял перед глазами, как оазис. Я открыл атлас, осталось немного доехать до моей первой влюблённости в город. Ночёвка на открытом воздухе уже не была такой невыносимой и трудной задачей, я уже официально прошёл настоящее посвящение в бомжи под Ярославлем.
В ту пустую ночь в палатке перед въездом в Череповец я впервые увидел осознанный сон, когда понимаешь, что спишь и просто делаешь всё, что хочется. Проснувшись, я не заметил особой разницы.
Хотелось жить тихо и умереть тихо. Чтобы никто не знал и не узнавал.
До Санкт-Петербурга добрался на одной машине, очень повезло. Водитель оказался только освободившимся зеком. Он сидел за убийство. Он подумал, что я испугался и утешил, что ему не нужна моя жизнь. Я поблагодарил его за это. Он говорил, что как доедет до северной столицы так сразу снимет себе проститутку-негритянку. Рассказывал про какой-то воровской общак, типа оттуда распределение потом идёт по нуждам. Я удивился, что наём женского пола во временную аренду тоже финансировался из общего. По логике вещей это не было уж такой важной нуждой. Но я был просто Свидетелем, я просто любую ситуацию наблюдал как можно беспристрастнее, я лишь кивал и подавал знаки, что мне интересно, а мне было очень преочень интересно: почти каждый изменял жёнам. Они признавались, что им приелось одно и то же самое. Им хотелось другого женского тела: а это и запах другой и голос, новая игра, новый секс. Игра, в которой оба ясно осознают свои роли, знают, что хотят друг друга. Когда этот уголовник признался, что снимет девушку я наблюдал небольшую приемлемую для людского зависть. Я тоже бы снял чернокожую девушку и занялся бы с ней анальным сексом. Но я был бродягой с тяжеленным рюкзаком. Начинали ежедневно болеть плечи, казалось ремешки прорезают тело, так стало невыносимо его таскать. Только когда ты в машине, ты просто наблюдал. Я путешествовал только ради того, чтобы просто молча смотреть перед собой во время езды. Суть везде была примерно схожей, менялись лишь декорации, толпа оставалась неизменно деструктивной в любом людном месте.
Он скинул меня у ближайшей станции метро. Первоцвета Санкт-Петербурга как я думал — это чёрно-белое. Но такое только на периферии города, у его самых начал. Я уже знал, что в центре будет только серый, серость, сырость, старость.
Мне понравилось в подземке: будто попал в будущее, где люди перемешаны с роботами. Я спросил случайного где выгоднее всего выйти с туристической выгодой. Он сказал, что на Невском проспекте. Я впервые услышал про эту улицу. Что можно было успеть посмотреть за вторую половину дня в этом колхозе. Очень много народу на выходе в свет, никогда не видел такой бесконечно шатающейся толпы. Я не знал в какую сторону выгоднее повернуть и не ошибся: пошёл к реке.
Всё что нужно и не нужно разглядел, увидал и забыл. Люди постоянно шли. Не было и секунды, чтобы где-нибудь стало пусто от человека. Столько народу и всем плевать друг на друга, чем больше — тем смачнее.
Я просто скинул выдёргивающий суставы рюкзак и сел на набережной: с пяти утра только сейчас присел, когда уже темнело. Пошёл противный дождь, хуже нет ничего, чем дождь во время автостопа. Я ненавидел тот дождь, потому что не знал, где лечь спать, находясь в самом центре города.
Я залез под арочное укрытие, я смутно чувствовал, как умираю: а когда умираешь тогда и ничего не хочется. Не хотелось возвращаться в метро, ехать на какую-либо конечную станцию ветки, и потом ещё идти как можно дальше от ненормальной толпы. Опять разбивать лагерь на сырой и холодной траве. Поздним вечером я сдвинулся с мёртвой точки и пошёл вдоль домов, высматривая потенциальную возможность забраться на крышу, я хотел переночевать в палатке, так сказать, не отходя далеко от достопримечательностей, а на следующий день пойти в другую, противоположную сторону.
На мою сексуальную ориентацию повлияли генные нарушения, гормональный сдвиг ещё в утробе. После сотрясения мозга, его анатомическое строение изменилось, и удар пришёлся на область, отвечающий за центр возбуждения. Сбой ещё сильнее укоренился из-за дополнительной встряски от высокого падения на асфальт правым виском. Женщины с самого начала половой зрелости перестали быть обычными, как для всех и каждого. Они стали живым сокровищем, ведь они обладали такой сочной жопой, созданной только для приёма внутрь кое-чего очень горячего и расширяющего гладкие стенки нутра.
