Первое время Люси было легче, чем раньше. «В некотором смысле, тут было лучше, чем в Южно-Африканской Республике, потому что меня кормили», – рассказывала она. Однако через год после прибытия Люси изнасиловал один из надзирателей. «Он со мной подружился, и я подумала, что он мне сочувствует, – сказала она. – Но он просто мной манипулировал, чтобы добиться секса». Она не могла ничего предъявить, кроме своих показаний против его показаний, и, по словам Люси, он убил бы ее, если бы она на него заявила. Поэтому она замкнулась в себе, и вскоре у нее случился нервный срыв. Тогда ее перевели в Федеральный медицинский центр Карсвелл в Форт-Уорте, штат Техас, который местные называют «больница ужасов». Карсвелл известен своей вопиющей историей дурного обращения с заключенными, что подтверждается большим количеством тамошних надзирателей, обвиненных в изнасиловании заключенных. Состояние Люси ухудшалось, однако ее поддерживали две сокамерницы: «Они за мной присматривали. Возможно, они хотели как-то оправдаться за то, что делали их мужчины, – понимаете, они были нигерийками».
За четыре месяца до того, как Люси арестовали в Лос-Анджелесе, она познакомилась с высоким образованным мужчиной по имени Кингсли Нобл, когда в поисках работы обходила грязноватые ресторанчики на улице Муи, на окраине делового центра Йоханнесбурга. Ей надо было любой ценой заработать денег, чтобы учиться экономике в Южно-Африканском университете. Она была первой девушкой из своей деревенской школы в северо-восточной провинции Мпумаланга, которую приняли в колледж. Жизнь ее семьи была типична для ЮАР. Отец оставил мать Люси с маленькими детьми и отправился в «Йобург», или Йоханнесбург, искать работу. Он поселился в Соуэто, городе-спутнике, в котором вынуждены были жить черные рабочие и который стал символом народного сопротивления апартеиду. Там отец сменил целую череду «жен», последняя из которых не желала иметь ничего общего ни с Люси, ни с другими его детьми.
Люси была молода и симпатична, но перебиралась с места на место, не имея ни жилья, ни работы, когда господин Нобл стал о ней заботиться. «Я никогда не встречала квере-квере[26], который говорил бы по-английски, как белый. Он сказал, что приехал из Ганы, и он был такой образованный, а вы знаете, что мы думаем обо всех квере-квере из таких стран, как Эфиопия или Зимбабве? Мы думаем, что они страдают больше нашего и постоянно стреляют, – но у него были деньги, он был умен, и потом, он угостил меня обедом в том ресторане, где мне только что отказали в работе! Я прямо растерялась», – рассказывала она.
Люси приняла приглашение Кингсли и стала жить с ним в его отеле в Хиллброу, районе, который хотя и граничил со многими богатыми белыми пригородами, стремительно приобретал в новой ЮАР репутацию рассадника наркомании и проституции. И еще – пристанища нигерийцев.
После того как в 1993 году ЮАР открыла свои границы, в страну переселилось около 60 тыс. нигерийцев. На первых порах их встречали тепло, поскольку Нигерия играла важную роль в движении солидарности с борцами против апартеида. Нигерия тоже была большой африканской страной, и в АНК, партии Нельсона Манделы, многие были убеждены, что стратегическое сотрудничество между двумя этими странами является залогом спасения Африки.
Но очень быстро радушие сменилось обидой. Пока новое правительство пыталось взять под свой контроль переход от апартеида к правлению черного большинства, в стране резко подскочила безработица, создав крайне болезненную ситуацию, которая породила ксенофобию. Весь спектр политических партий всех трех сообществ – белого, черного и цветного – требовал положить конец иммиграции, а слово «нигериец» стало ругательством, которым клеймили всех иностранцев. Вот почему при первой встрече Кингсли Нобл заверил Люси Тшабалалу, что он приехал из Ганы: еще до выборов 1994 года слово «нигериец» уже имело оскорбительный оттенок.
Но самое главное, в Южной Африке, где всего за несколько месяцев преступность превратилась в одну из важнейших политических, социальных и экономических проблем, к нигерийцам уже приклеился ярлык преступников. Хиллброу, или «Маленький Лагос», стал центром нигерийской общины в Йоханнесбурге. Этот район стал самой страшной «запретной зоной» в одной из самых криминализированных стран мира.
Впрочем, несмотря на репутацию людей безжалостных, преступные группы южноафриканских нигерийцев (или, если точнее, игбо, составлявших среди них 80–90 %) клали в основу своей деятельности отказ от насилия. В Хиллброу и в других частях Южной Африки они принесли с собой эгалитарную систему племенных советов, которая предполагает, что за территории нельзя воевать – можно лишь спорить о них и приходить к соглашению. «Перетирать, а не стрелять» – так мог бы выглядеть их девиз.
