Фогг пришел к выводу, что тот вред, который приносила черным американцам борьба с наркотиками, был гораздо тяжелее вреда, наносимого самими наркотиками. Сегодня становится все больше бывших сотрудников правоохранительных органов федерального уровня и отдельных штатов, в том числе и Управления по борьбе с наркотиками, которые, подобно Мэттью Фоггу, ратуют за легализацию наркотиков в Америке. Мэттью Фогг, как большинство этих мужчин и женщин, наркотиков не употребляет. Он выступает против того, чтобы их употребляли в его районе. Но хотя это растущее сообщество имеет сторонников и в Республиканской, и в Демократической партиях, ни один из политиков, претендовавших на государственные должности, не осмеливался публично ставить под сомнение законность войны с наркотиками. Как бы убедительно ни выглядели доводы за легализацию наркотиков в Америке, в пекле политической жизни Вашингтона и отдельных штатов они были высоковольтным проводом: стоило только коснуться его, и смерть гарантирована.
И так было до тех пор, пока не появился Дэвид Соарес.
В конце 90-х, работая помощником окружного прокурора и пользуясь своей властью общественного прокурора, Соарес взялся за проект по оздоровлению городского черного района Уэст-Хилл, рассадника наркоторговли в Олбени. В первую очередь он сосредоточился на окружающей среде этого места. «Есть одна причина, по которой люди не торгуют наркотиками в жилых пригородах на фоне свежескошенных газонов. Дело в том, что в этой среде есть что-то, что посылает нарушителям закона сигнал: торговать наркотиками здесь недопустимо. А вот в обстановке скученных зданий, нестриженых кустарников и многочисленных брошенных машин что-то словно говорит: здесь можно делать все, что угодно. Мы взялись за устранение этой помехи: подрезали деревья, подстригли траву и стали использовать для этих работ нарушителей закона, попутно внушая им мысль о том, что этот район принадлежит им. В уборке баскетбольной площадки от битого стекла и шприцев они перестали видеть наказание, потому что потом там играли их младшие братья и сестры. Меньше чем за год мы сумели сократить таким образом количество вызовов полиции, не увеличивая при этом количества арестов».
Успехи Соареса не только ударили по сети наркодилеров, но начали раздражать и другую систему – политическую, а она имела исключительное влияние. «Это превратилось для моего босса в проблему: сидя в своем кабинете, он часами разглагольствовал о том, что я делаю не так. Я, например, обеспечивал мусорными контейнерами тех, кто хотел их иметь. Но в действительности все они беспокоились из-за того, что я разрушал систему. Если вы жили в том районе и хотели, чтобы у вашего дома стоял мусорный бак, надо было созвать комитет местных жителей, обратиться к заместителю главы районного самоуправления, чтобы тот связался с главой районного самоуправления, а тот затем должен был оповестить мэра о том, что людям нужны мусорные баки. Такова была политическая культура – это называется Машиной».
А Машине не слишком нравится, когда кто-то покушается на ее власть. Начальство вскоре стало лишать Соареса фондов и вспомогательного персонала. Очень быстро он обнаружил, что больше не может продолжать свою работу. Он ступал по тонкому льду, и возможности улучшать жизнь в Олбени у него больше не было. Если уж вы побеспокоили Машину, то не стоит рассчитывать на милосердие – и уж меньше всего от босса Соареса, окружного прокурора Пола Клайна, члена одного из самых влиятельных демократических семейств в городе и несгибаемого сторонника антинаркотических законов Рокфеллера.
Тогда Соарес решил продать дом и перебраться в Атланту, которая как магнит манила представителей черного среднего класса с северо-востока страны. «Ты правда хочешь переехать?» – спросила меня жена. И я ответил: да. Она обвинила меня в том, что я собираюсь удрать, как малолетний прогульщик. «Если бы эти парни попались тебе в школе в Паутакете, ты бы их вздул», – сказала она и тем подбодрила во мне ослабевший дух того времени».
На следующий день Соарес не сел в поезд в Джорджию, а пришел в офис Пола Клайна, чтобы известить окружного прокурора о том, что на первичных выборах Демократической партии собирается баллотироваться против него. «Наша встреча длилась семь минут: первые пять минут он хохотал, а за следующие две минуты меня уволил», – вспоминает Соарес.
Эта Машина, коррумпированная Демократическая партия, действовавшая наподобие чикагской династии Дейли, правила в Олбени всегда, и в городе было одно сообщество, которое никогда к этой власти не допускалось. «Партия назначает судей, Партия назначает начальника полиции, мэров – всех: все представители законодательной власти выходят из ее рядов. Но в городе всего один черный судья, и еще есть я – два человека на политически значимых постах во всем округе. Однако расовой проблемой тут никто не занимается: а ведь здесь живут и они, и мы тоже. Они говорят, что дают работу множеству черных в городе, но никто не говорит, что все черные только убирают мусор!»
