Было вполне закономерно, что преступный мир и мир официальный объединяют общие интересы в сфере спекуляций недвижимостью: ведь корпорации являются завзятыми спекулянтами. А строительная индустрия хотя и не является сердцем бизнеса якудзы, но его легкими является уж точно.
«Все эти люди здесь, в Каме, зависят от якудзы», – говорит Джанго, мой гид по Камагасаки, где самые бедные и отчаявшиеся жители Осаки перебиваются поденной работой. Перед нами скучились в очереди массы людей: некоторые из них явно китайцы и корейцы, некоторые определенно буракамины (люди низшего класса Японии, рожденные, когда действовала система кастовой дискриминации) и прочие, чья жизнь на каком-то этапе вошла в штопор. Небритые, иногда беззубые, безучастные, они выстроились перед биржей труда Камагасаки, которая высится бледным серым монументом чиновничьему функционализму. Здесь не видно бесконечно вспыхивающих огней, световой рекламы и нескончаемого шума электроники, которые характерны для многочисленных японских городов. «Мы ждем автобусы, которые должны отвезти нас в приют для бездомных, где мы сможем выспаться», – поясняет один изможденный мужчина. «Там не всем хватит места», – добавляет он, и это означает, что те, кому не посчастливится, будут спать под пролетами железнодорожного моста в Каме.
«Агенты по трудоустройству здесь на 85 % – люди якудзы, – продолжает мой друг Джанго. – Сюда надо приезжать к 5.30 утра, когда они появляются и отбирают самых лучших». Джанго начинал здесь поденным рабочим в конце 80-х, в те времена разраставшийся пузырь породил спрос на новые здания. «Тогда, конечно, было полегче, потому что был высокий спрос на строительных рабочих, – вспоминал он. – Единственным критерием, которому требовалось отвечать, было знание японского в рабочем объеме».
Мы идем по обшарпанным улицам Камы, мимо крошечных отельчиков, где за 10–15 долларов самые удачливые из рабочих могут найти ночлег. Проходим мимо нового полицейского участка, напоминающего крепость: это часть нового, «послепузырного» имиджа, с помощью которого полиция показывает, что как-то борется с якудзой. Но эта иллюзия стремительно рушится, когда мы набредаем в этом захолустье на два безупречных, величественных краснокирпичных здания, возле которых припаркованы лимузины с затемненными стеклами. «Единственное, что изменилось после закона о борьбе с организованной преступностью, принятого в 1992 году, так это то, что якудзе запрещено вешать на своих зданиях таблички с именами и символами своих членов, – и Джанго ненадолго останавливается. – Видите этого парня на перекрестке? Рассматривайте его поосторожнее. Он из якудзы – наблюдатель игорного притона». Когда мы проходим мимо, открывается небольшая дверь, и нашим глазам предстает кружок сидящих в полутьме любителей маджонга.
Мы проходим в бар в углу помещения. Заприметив нас, посетители – прокуренное разнолюдье рабочих, пьяниц и отбросов общества – разражаются бурным приветствием. За узкой барной стойкой владелица заведения развесила картинки из календаря, изображающие знаменитые туристические места: Лондон, Нью-Йорк, Прагу, Каир и другие города, откуда до Камы добираться несколько световых лет. Вместо привычной плазменной панели установлен допотопный телевизор 70-х годов, – он уже на последнем издыхании, но японские музыкальные видеофильмы показывает исправно. В общем и целом, существует стереотип, будто японцы на людях весьма сдержанны, однако в него трудно поверить, когда видишь, как владелица бара, лучась радостью при виде Джанго, ставит перед нами немного сырой рыбы и тофу. Она хватает телефон и звонит друзьям: «Джанго пришел, заходите!»
Джанго не появлялся в этом баре пять лет, однако его тут приветствуют, словно он футбольная звезда, явившаяся в город своего детства. Собравшиеся совсем разбушевались, когда он схватил микрофон и запел под караоке любимую песню мафиози якудзы, хит всех времен про двух братьев, сдобренный неизбежными темами верности, дружбы и смерти. Пока звучный басок Джанго оглашает бар этой историей на диалекте рабочих Осаки, рукав его футболки задирается и обнажает татуировку на предплечье – синий хвост дракона, раздвоенный конец которого является для людей достаточно веским предупреждением.
Мы устраиваемся по соседству с несколькими людьми, которые угощаются сырым осьминогом, и Джанго рассказывает мне, как повстречал своего старого наставника из якудзы по имени Кен-чан. «Я вошел, и он принялся меня разглядывать. Это очень важно в такой сцене, – надо вести себя как мачо. Они всегда проверяют, что ты за мужик. Они могут делать это тонко, а могут погрубее и понапористее. Меня никогда не смущало, что на меня пялятся, потому что я умел бросить ответный взгляд».
