— «Ну а если, — делает он паузу, — если уж на свадьбу надежды вовсе нет…» — певец скандирует последние слова, как бы сам впервые улавливает их зловещий смысл. В его настроение вошло что-то новое, грозное и неотвратное, но сейчас же он как бы сбрасывает с себя готовую затопить сердце тревогу, жалость к дочери, верх берет мысль: «Раз уж так случилось, надо использовать ее грех»:
Это уже не любящий отец, а только мельник, в силу своеобразной морали думающий о выгоде. Конец арии Максим Дормидонтович поет форте и даже весело. Сплошная волна звука заливает зал.
Следующим номером артист исполняет другого «Мельника» — шуточную песню Даргомыжского. На эстраде добродушный человек, под хмельком, в радужном настроении.
И с едва уловимым придыханием:
Голос Михайлова звучит теперь совсем иначе, хмеля как не бывало.
Это «А-а» — чисто русская, крестьянская манера удивляться, и она здесь необыкновенно к месту. После короткой, но многозначительной паузы он продолжает песню, будто рассуждая сам с собой:
Еще раз прикидывает он все увиденное и уже иронически заканчивает:
Бурный взрыв аплодисментов. Михайлов раскланивается без улыбки и уходит. После вызовов он снова появляется на сцене. На этот раз к нему присоединяется виолончелист.
«Элегия» Массне… И уж другой ритм, другая композиция исполняемой вещи. Михайлов не плачет, он строго и собранно грустит:
Мягкий и вместе с тем необыкновенно сильный голос все время переплетается со звуками виолончели, и это сочетание завораживает своей красотой.
Следующую фразу «Ах, безвозвратно прошли светлые дни…», отступая от указания автора, Михайлов поет на пиано, и фраза звучит проникновеннее. Певец мастерски снимает лавину звуков своего голоса, и от этого голос его легок, как ветерок, и вместе с тем звучен. Тут же, контрастируя, он переходит на форте, и кажется, не рядом, а глубоко в его груди рыдает виолончель:
Трепетный звук голоса переполнен горестью не дающих покоя воспоминаний.
вырывается далее признание, как стон.
Где-то в глубине дрожит скупая слеза о безвозвратном, давно прошедшем… Публика долго не отпускает артиста со сцены, требуя повторения «Элегии» на бис.
Чтобы снять накал страстей, переключить настроение на более радостное, жизнеутверждающее, следующий номер Максим Дормидонтович объявляет сам:
— Русская народная песня «Ой, кабы Волга-матушка»…
И вновь звучит его голос, уже утративший скорбные нотки, яркий, насыщенный: поет простой голосистый русский человек. Песня бежит, как ручей, то рокочет где-те внизу, взволнованная, кипучая, то вздымается вверх — открытая, ясная. И кажется, нет предела, нет границ ее широте. Едва утихают аплодисменты, снова сам объявляет:
— Песня Еремки из оперы «Вражья сила», музыка Серова…
Артист в том же фраке, с тем же русским безбородым лицом, но настолько меняется манера его пения, что невольно перед глазами встает другой человек — Еремка, шумливый, бесшабашный, с растрепанной бородой, злыми озорными глазами.
Максим Дормидонтович еще несколько раз выходит на вызовы публики и, когда окончательно сходит с эстрады, видит за опускающейся до полу бархатной полосой И. М. Москвина.
— У вас хороший, свой стиль исполнения, это для актера очень ценно, — тепло и дружески обратился к нему Москвин.
— Пытаюсь по силе возможности у вас учиться, — искренне признается Максим Дормидонтович, — ведь в каждой роли вы настолько новый, что диву даешься.
Администратор сказал Москвину, что машина ждет его у подъезда.
— Разрешите, Иван Михайлович, я вас домой доставлю, моя машина тоже здесь.
— Да ведь мне совсем рядом, я и пешочком пройдусь…
Но заметив во взгляде Михайлова жаркую просьбу, соглашается:
— Ну что ж, давайте поедем.
