Максим Дормидонтович долго заводит машину. Подымает капот, на что-то дует, что-то трет перчаткой, потом садится за руль рядом с Иваном Михайловичем, нажимает стартер — и машина, чуть фыркнув, легко трогается с места.
— Опыта маловато, — признается Михайлов. — Оказывается, нечего было и в мотор лезть.
— А вы далеко живете? — интересуется Москвин.
— В Кунцеве.
— Далековато.
— Далековато, это правда, но хорошо. Там у меня садик, утром этакие сугробы, и никто их не убирает; собаки лают, как в деревне, а уж воздух!..
— Куда же мы едем? — спохватывается Москвин.
— Это я немного круг дал, — признается Михайлов. — Поговорить с вами захотелось…
Иван Михайлович замечает, что Михайлов легко одет.
— А я не боюсь мороза, всю зиму сплю на открытом балконе. Только и беспокойства, чтобы нос не поморозить…
— Как же это вы? С детства что ли себя к этому приучили? — интересуется Иван Михайлович.
— В детстве я на печи спал, — смеется Максим Дормидонтович. — Закалка была только в том, что после парной бани прямо в снег бухнешься — и опять в парную…
Максим Дормидонтович дал еще круг, но на этот раз Иван Михайлович не заметил безобидного коварства своего водителя.
— А когда был протодиаконом, — продолжает свой рассказ Михайлов, — то в легкой рясе ходил на водосвятие. Бывало, в крещенские морозы птицы на лету мерзнут, а мне хоть бы что…
Наконец, машина останавливается возле дома, где живет И. М. Москвин, но разговор продолжается. Иван Михайлович интересуется, над чем сейчас работает Максим Дормидонтович.
— Над Листницким в «Тихом Доне», — отвечает оперный артист и тут же признается: — Не влезает в меня этот белогвардейский генерал. Вот Гремин — генерал тоже, но по замыслу автора и по восприятию совсем другой… Уж вы извините меня, Иван Михайлович, что докучаю вам, — оборвал Максим Дормидонтович свою, как ему показалось, длинную речь.
Москвин пристально посмотрел на Михайлова, охватил всего взглядом, не спеша поправил пенсне, а потом сказал:
— Когда почувствуете роль, вживетесь в нее, все появится, все станет на свое место. Не нужно только заранее ненавидеть своего героя, лучше пусть делают это другие. Заставьте публику своей передачей образа ощутить презрение и ненависть. Не играйте нарочито злодея, пусть он сам выявится из ваших поступков и поведения… Да что мы тут сидим? — спохватился Москвин. — Идемте ко мне, за чайком разговор продолжим.
Но Максим Дормидонтович поблагодарил и за приглашение, и за разговор, очень для него дорогой.
В последующие дни Михайлов продолжил поиски ключа к образу Листницкого. Между тем в кулуарах театра его кандидатура на данную роль некоторыми высмеивалась. Особенно усердствовал второй Листницкий — артист Дровянников.
— Да откуда ему взять военную выправку, — горячился он, — когда столько лет в рясе ходил? Разве он сможет верхом на лошадь сесть? Это я — конник, так мне все нипочем, а Михайлов привык в экипажах ездить. Его Серый посреди сцены в первую же репетицию сбросит, как пить дать. Вот посмо́трите!
Максим Дормидонтович не слышал этих предсказаний, но когда его вызвали на сценическую репетицию, вдруг сам вспомнил про Серого. Ведь он не познакомился с ним, не знает ни его характера, ни нрава. В памяти всплыло голоштанное детство, поездки в ночное; хоть и худые были лошаденки, а все равно не каждая позволяла сесть на нее верхом. Была в табунке серая кобылка, даже кличку не забыл — Ромашка, и так она была мила сердцу Максимки, что передать невозможно. Ноги словно в белых носочках, белая грива и белая морда, а глаза черные и всегда будто со слезной. Никому лошадка не позволяла садиться верхом, и эта строптивость тоже нравилась Максимке. Ромашку потом взяли у ее владельца за долги помещику. А Максимке долго еще чудилось, будто стоит она за багровым огнем ночного костра, и ветер играет белой ее гривой…
Запах конюшни, пофыркивание лошадей, монотонное пережевывание овса… Максим Дормидонтович смело подошел к серой лошади, обнял ее за шею.
— Ромашка, ох ты, Ромашка!
Лошадь фыркнула, обдав лицо и руки актера горячим дыханием.
— Это Серый, а не Ромашка, — подсказал конюх.
Максим Дормидонтович гладил нежную упругую шею лошади, перебирал пятерней гриву, и она сразу почуяла в нем друга. Потом надели на лошадь уздечку, седло, и с неожиданной даже для себя легкостью он очутился на лошади.
«Неужели годы не отняли былой ловкости, тело вновь стало невесомым, ноги пружинистыми?»
Он ощутил в себе какой-то мальчишеский задор, не то, что на уроках танца…
«Нет, видно, был крестьянином, крестьянином и остался», — сделал он вывод.
После первой сценической репетиции Максим Дормидонтович с нетерпением ждал замечаний, в первую очередь, от своего добровольного шефа Алексеева.
— Я не в восторге от образа. Не в частности, а вообще! — сказал Алексеев. — В романе этот образ дан ярче. Твоя работа, Максим, конечно, чувствуется, особенно по вокальной части: и голос даже без обертонов, жесткий; я знаю, этого не легко достичь… А вообще, большая радость — советская опера на сцене Большого театра.
