Опять сомнения охватили Михайлова. «Своим появлением на сцене, чтением манифеста я должен создать в зрителях такое ощущение, будто повеяло на них давно забытым, затхлым», — думал артист и опять обратился к роману Шолохова, ища у него помощи.
«А что, если фразу «Казаки! Объявлена война…» попробовать спеть громогласней, начальственней?» — внезапно возникла догадка, когда Максим Дормидонтович стоял у витрины какого-то магазина. Он склонился ближе к стеклу и тихонько, но твердо пропел:
«Казаки! Объявлена война… Пора встать за царя, за веру, за землю русскую, за честь казачества, за тихий Дон. Ура!»
Домой он почти бежал и прямо в пальто — к роялю. Фразу эту повторил во весь голос, при этом раздвинул плечи, закинул голову, важничая.
«Вот это похоже, пожалуй…»
В театр Максим Дормидонтович всегда шел с мыслью о своем герое, причем старался идти самыми отдаленными улицами, снова и снова про себя проходил всю партию. Губы его шевелились, в ушах отчетливо бился ритм музыки. Звучали ответные музыкальные фразы других исполнителей.
Однажды, сидя в автобусе, он вдруг произнес вслух на полном накале: «Казаки! Объявлена война!..» Со всех сторон на него уставились удивленные глаза. И хотя он тут же уткнулся в воротник своей шубы, кондукторша, стоявшая неподалеку, наставительно проговорила: «Что это вы, гражданин, не проспались еще?»
Вскоре Михайлов понял, что не любить роль нельзя, ведь и роль отрицательная положительно воздействует на зрителей, если она правдиво подана, при этом другой герой, близкий зрителю по своей сущности, становится еще ярче и понятнее.
На генеральной репетиции присутствовала делегация казаков Азово-Черноморского края, приглашенная дирекцией Большого театра специально для просмотра оперы. В антрактах колхозники заходили к артистам, давали им полезные советы, полностью разделяли их волнение. Тем и другим хотелось донести до зрителей правду жизни.
Почти все газеты отметили рождение новой оперы. Одни из них подробно писали об отдельных исполнителях. Другие в небольших рецензиях просто перечисляли их. И хотя ни в тех, ни в других Михайлов упомянут не был, это нисколько не обидело и не смутило его: он всем сердцем радовался общему успеху.
К работе над более сложным образом — Светозара в опере «Руслан и Людмила» — Михайлов приступил с еще большим чувством ответственности. Посещая спектакль в качестве зрителя, он каждый раз невольно вспоминал слова, написанные Одоевским после премьеры оперы. «На русской музыкальной почве расцвел чудесный цветок! Любуйтесь им, он цветет один раз в столетие!» Не раз Михайлов сидел, прижавшись в уголке артистической ложи, зачарованный стремительным взлетом увертюры, несравненными по красоте хорами пролога и чудесным образцом задушевной народно-песенной лирики — «Не тужи, родная…» Часто задавал себе вопрос: почему же так понятна музыка мало знакомой ему оперы «Руслан и Людмила?» Ответ приходил сам собой: своей удивительной ясностью и простотой!
Перед его восхищенным взором одна за другой проходили картины древнего Киева, сурового севера, бескрайних русских степей, возникали сказочные видения замков Наины и Черномора. Знакомые образы пушкинской поэмы представали перед ним, обогащенные новыми яркими чертами, внесенными гениальным композитором.
Как-то рядом в ложе с Максимом Дормидонтовичем оказался Иван Семенович Козловский. Он пришел, когда в зале уже погас свет.
— Здравствуй, Максим, — шепнул он, опустив ему на плечо свою руку, и присел на свободное кресло, стоящее рядом.
— Ты что пришел? — спросил Максим Дормидонтович.
— Хочу Баяна спеть, — признался знаменитый тенор.
Максим Дормидонтович очень любил говорить с ним. Иван Семенович привлекал его и как умный и своеобразный человек, и как художник, обаяние которого он испытал на себе, всегда дивился многогранности его таланта, восхищался оригинальной трактовкой образов.
— Баян в «Руслане» — чрезвычайно важный персонаж, это в известной мере выразитель центральной идеи произведения, его художественной философии, — задумчиво сказал Козловский, и Максиму Дормидонтовичу показалось, что говорит он это не ему, а самому себе.
Козловский немного отвлек внимание Михайлова от сцены. Максиму Дормидонтовичу хотелось по окончании действия поделиться с ним своими впечатлениями. Поэтому, как только сомкнулся занавес, он легонько придержал его за рукав, боясь, что Иван Семенович поднимется и уйдет. Но Козловский, как видно, не спешил.
Защищенные от глаз публики высокими стенками ложи, они продолжали сидеть на месте.
— На меня сильное впечатление производит Ханаев-Финн, интересно, как твое мнение? — заговорил Максим Дормидонтович.
— Вполне с тобой согласен! Например, балладу он поет с такой законченностью, с таким разнообразием выразительных оттенков, которые не часто приходится встречать на оперной сцене.
Вспомнив других исполнителей этой роли, Козловский перешел к Светозару и дал Максиму Дормидонтовичу ряд полезных советов.
— Больше вопросов, кажется, не будет? — вставая, шутливо спросил Иван Семенович.
