Но Михайлов не захотел садиться в машину, так все и двинулись по деревне с песнями, шутками, прибаутками. Какой-то весельчак, выскочив вперед, принялся лихо отплясывать, подняв клубы пыли.
К ночи небо затянуло тучами. Изредка веселой огневой змейкой его разрезала молния, а потом урчало где-то далеко и глухо.
Максим Дормидонтович оделся и тихонько, стараясь не разбудить хозяев, вышел на улицу. Присев на завалинку, задумался.
Максим так погрузился в воспоминания, что даже вздрогнул, когда услыхал тревожный женский голос:
— Мак-сим-ка!
Он рванулся на зов, так внезапно напомнивший детство.
Из темноты тоненько зазвенело:
— Иду, маманя!
Вот он, новый Максимка! Кем-то он будет? Трактористом, агрономом, артистом или летчиком? Перед ним открыты все дороги!
Из Кольцовки Максим Дормидонтович вернулся еще более уверенный в том, что сделает Кончака таким, каким его должен видеть зритель.
Прошло две недели, и режиссер сказал:
— Хватит репетировать, а то хоть и любимая роль, но может надоесть!
В тот же вечер в Кунцеве настойчиво зазвонил телефон.
— Максим Дормидонтович, голубчик, это вы? — послышался в трубке голос инспектора. — Не знаю, обрадую вас или огорчу, завтра даем генеральную «Игоря», а послезавтра поете уже в спектакле. Все Кончаки заболели, и вам отказываться не нужно, споете и сразу в репертуар войдете.
— А партнеры на репетиции будут?
— Со всеми уже говорили. Все с удовольствием.
— А как же Николай Семенович Голованов?
— Об этом, не беспокойтесь.
На генеральную, действительно, явились все участвующие в спектакле. Как забилось сердце, когда Максим Дормидонтович увидел Савранского — Игоря, Алексеева — Владимира Игоревича, Обухову — Кончаковну. Все они, желая ему помочь, пели полным голосом, играли так, как играли бы в спектакле.
— Если хотите повторить какое-нибудь место, не стесняйтесь и нас не жалейте, — сказал Савранский, и глаза его были полны доброжелательности.
На мгновение мелькнуло недовольное лицо Неверовского, и слышно было, как он прокричал проходившему в глубине сцены курьеру театра.
— Меня-то зачем вызвали? У Галицкого нет общих сцен с Кончаком! Только людей зря беспокоите!
Прозвенел звонок. В оркестре стали настраивать инструменты.
— Начали! Начали! — хлопая в ладоши, взывал дежурный режиссер.
За пультом появился дирижер Н. С. Голованов.
— Вы готовы, Максим Дормидонтович? — крикнул он находившемуся в глубине сцены Кончаку. Потом постучал дирижерской палочкой по пульту и объявил:
— Начнем с аллегро модерато!
Заиграл оркестр.
Кончак вышел из глубины сцены и направился к стоящему в другом конце Игорю:
— Здоров ли, князь? Что приуныл ты, гость мой, что ты так призадумался?
Последовал короткий ответ Игоря, после которого Максим Дормидонтович еще острее ощутил, что значит настоящий контакт с настоящим партнером.
Для Михайлова эта генеральная репетиция была решающей в его негласном споре с Головановым. Он должен был отвоевать полюбившуюся роль Кончака и вложил и свое исполнение все, что дано было ему природой, и все, чего он добился упорным трудом.
После заключительной ноты кто-то из присутствующих в зале не утерпел и, рискуя получить замечание, громко крикнул:
— Браво Кончаку!
В нарушение установленного порядка, «генеральная» оборвалась. Исполнители, работники театра окружили Максима Дормидонтовича и поздравили с большой победой. Оркестр аплодировал профессионально — смычками.
Николай Семенович сделал лишь несколько мелких замечаний, не обронив ни одного одобрительного слова.
Ничего не сказал упрямый дирижер и после спектакля, принесшего Михайлову настоящий, заслуженный успех. Он высказал свою оценку только на очередном художественном совете и то своеобразно:
— На все спектакли «Игоря» до конца сезона на роль Кончака давайте только Михайлова!
В уборной Максима Дормидонтовича поджидал Сергей Иванович Зимин. Раскрыв объятия, он шагнул навстречу Михайлову, крепко обнял его. Певцу вспомнилась их первая встреча. Это было в день пробы, когда он шел со сцены за кулисы. Перед ним выросла высокая, худая фигура. Тогда он не знал, кто это. Поразили глаза незнакомца: ясные, с юным искристым взглядом, удивительно молодые на совсем старом лице.
— Молодец! — сильно шепелявя, сказал тогда незнакомец и обнял его по-стариковски, слабыми руками, а потом назвал себя: — Я Зимин, Сергей Иванович. Уж вы, голубчик, поверьте чутью опытного оперного старожила: быть вам и Пименом, и Мельником, может быть, и Сусаниным.
Михайлов скоро привык к искренней непосредственности Зимина и с большим вниманием выслушивал его советы. И больше всего удивлялся молодости его души.
Искусство — вот что было основным в жизни С. И. Зимина. Почти все известные в дореволюционное время певцы начинали свою карьеру у него — в театре Зимина, как назывался тогда нынешний филиал Большого театра. После Октябрьской революции заслуги Сергея Ивановича в развитии оперного искусства не были забыты. Он получил должность консультанта Большого театра.
