В декадной афише Большого театра появился новый Варяжский гость — М. Д. Михайлов. Индийского гостя пел Иван Семенович Козловский, Веденецкого — Пантелеймон Маркович Норцов. Максима Дормидонтовича такое окружение радовало и вместе с тем пугало: ведь будет соревнование не только «купцов», но и певцов! Часто можно слышать: «Ну, Варяжскому далеко до Индийского!» — Или наоборот. И не принимается во внимание, что один поет басом, другой — тенором. Мерилом является — кто лучше споет!
«Лишь бы дыхания на последней фразе не перебрать», — волновался Михайлов и для страховки обратился с просьбой к электроосветителю — большому поклоннику басовых партий:
— Ты, Паша, стань, пожалуйста, в правой кулисе и похлопывай себя по диафрагме, это будет мне знаком помнить о дыхании.
— Нет, Максим Дормидонтович, об этом меня лучше не просите: я увлекусь, заслушаюсь и позабуду, что вы на меня надеетесь!
В гримировальную комнату зашел Л. П. Штейнберг, ободрил нового исполнителя.
Максим Дормидонтович был спокоен, когда оркестром дирижировал Штейнберг. Он из тех дирижеров, которые «идут за певцом», конечно, не в ущерб музыке, и при нем певец не волнуется: «Ах, я не успею вступить!» Лев Петрович всегда на страже и, если нужно, на какую-то десятую долю секунды попридержит оркестр или ускорит темп. Максим Дормидонтович всегда поражался необычайному слуху этого дирижера: играет оркестр, на полную мощь звучат все инструменты, вдруг Лев Петрович стучит дирижерской палочкой:
— Фагот, в четвертом такте ля, а не ля-бемоль!
— Как можно услышать это в таком море звуков, кажется, закричи матушку родную — и то не услышит?
Первым в спектакле «Садко» с обращением к новгородскому люду появляется на берегу Ильмень-озера Варяжский гость. Ожидая в кулисе своего выхода, Максим Дормидонтович слушает чарующую музыку, которая как бы вводит в атмосферу, царящую на сцене, где все живет, сияет звуками, красками лазурного неба, волшебного озера и улыбками новгородских людей. Но вот отзвучала музыка, предшествующая его появлению. Под ложечкой сразу заныло, во рту стало сухо…
На скалу вышел могучий скандинавский богатырь. Он не высок ростом, но широк в плечах, его подгримированные кулаки кажутся стальными, голову он держит прямо, не согнуться шее, она тоже «стальная», как и все тело. Костюм на нем атласный, цвета морской воды, не голубой, а серой, холодной. Он опирается на секиру, и кажется: не поднять ее, так она тяжела!
Могучие звуки сразу возродили перед зрителями и слушателями неприступные гранитные скалы, о которые бьются и дробятся волны далекой суровой отчизны пришельца. Ничто не выбивает актера из его сдержанной сосредоточенности. Позабыв и про ожидавшее его в конце арии «ре», он рассказывает, и его слушают. Проникшись настроением, перестал улыбаться и окружающий его новгородский люд…
В правую кулису Максим Дормидонтович все же заглянул, но уже после того, как легко взял финальную ноту. Паша, хотя и говорил, чтобы не надеяться на него, стоял «на посту» и все еще похлопывал себя по диафрагме. Горячие и бурные аплодисменты вернули электроосветителя к действительности.
Хор новгородских людей между тем пел на двух пиано, но очень взволнованно:
Варяжский гость Михайлов с нетерпением ожидал выхода Ивана Семеновича Козловского. Вот и он — Индийский гость: высокий, с мягкими движениями, весь наполненный теплом своей родины; загар золотит его лицо, на котором, как два самоцветных камня, сияют голубые глаза, словно в них он принес сюда небо родной Индии.
Слышится вступление к арии. Козловский не спеша набирает воздух и как бы нехотя начинает:
Едва уловимый вздох, такой неуловимый, что даже Максим Дормидонтович не в состоянии зафиксировать его. Все группетто певец нанизывает, точно жемчуг на нитку:
На этой фразе голос певца распускается широким воздушным веером — мягкий и лирический, он льется полнозвучно и широко, словно вырвавшаяся из берегов река. И вдруг на фразе «Море закрывает» опять возвращается в свои берега и лениво плещется.
С каждой новой фразой певца Максим Дормидонтович все больше и больше чувствует, как какая-то томящая нега наполняет его.
Речитативно, горячо как бы перечисляет только что томившийся зноем голос и с едва уловимым вздохом заключает:
