В голосе Михайлова не слезы, а призыв к отмщению, горечь обиды за поруганное человеческое достоинство. Переживания старого Дубровского вызваны не мелкой обидой в результате ссоры двух стариков, корни их глубже: это социальный разлад, непримиримость между бедняком и богачом.
Волна глубоких переживаний, вызванная воспоминаниями об оскорбительных троекуровских поступках, заставляет больного старика подняться в кресле и торжественно изречь, обращаясь к сыну:
— Тебе омыть я завещаю мою поруганную честь!..
Перед зрителями не согбенный старик, а гордый своим достоинством человек.
Неожиданный приезд Троекурова вызывает новое настроение у Андрея Дубровского. Он внешне сдержан, но по тому, как дрожит его рука, которой он опирается на спинку кресла, заметно глубокое волнение. Максим Дормидонтович в этом эпизоде достигает большой мимической выразительности, слушая обращенную к нему речь Троекурова.
— Я виноват, прости меня, Андрей!
— Нет! Нет! Никогда!
Голос Дубровского-Михайлова звучит решительно. Грубые, злобные слова Троекурова «Приедешь ко мне просить, в ногах валяться» окончательно ранят сердце больного старика.
— Вон, вон отсюда! — как вопль души, раздаются слова Дубровского. Подавшись вперед, Дубровский падает и умирает.
Роль Андрея Дубровского не велика по объему, но в исполнении Михайлова она стала значительным художественным явлением и привлекла к себе глубокое внимание публики. Не случайно после премьеры оперы газета «Советское искусство» писала: «Из всех действующих лиц наиболее законченный образ создал Михайлов…»
Своими, неизведанными путями шел Михайлов и в работе над партией деда Мороза в «Снегурочке». Трудно представить сказочного деда Мороза реальным, земным — человеком, но необходимо наделить его живыми чертами. Морозу не чужды «людские слабости»: Мороз — «озорник». Ему нравится «по богатым, по посадским домам колотить по углам, у ворот вереями скрипеть, под полозьями петь: — «Любо мне, любо!»
Этот музыкальный кусок Мороз-Михайлов исполняет чеканным говорком, слегка задерживаясь на словах «Любо мне, любо», вкладывая в них русскую удаль:
— Подкрадусь я к жильям оврагами, полянами подкрадусь, подползу я туманами…
Мороз-Михайлов весело рассказывает о своих проказах, как бы соревнуясь в озорстве с подпевающей ему метелью. Здесь Максим Дормидонтович меняет свою обычную манеру пения, берет что-то от шуточных деревенских хороводов, от запевалы с его веселыми прибаутками, и эта народность удивительно оживляет весь рассказ.
Народная сказочность позволяет Михайлову в сцене Мороза с Весной и Снегурочкой еще больше наделить его человеческими чувствами; Мороз-отец с беспокойством предупреждает Весну:
— Известно мне, что солнце собирается сгубить Снегурочку, только и ждет, чтоб заронить ей в сердце лучом своим огонь любви, тогда спасенья нет Снегурочке!
Далее волнение нарастает с каждой фразой. Мороз-отец любит свою дочь Снегурочку, и голос певца здесь звучит мягко, приобретает нежную окраску:
— Послушай, для девушки присмотр всего нужней, не лучше ли в слободку Бобылю отдать ее на место дочери?
Отдать Снегурочку людям — это большая жертва для Мороза, но он отец и, хоть в голосе Мороза-Михайлова звучит нерешительность, все же он более утверждает, чем спрашивает: «Снегурочка, Снегурушка, дитя мое!..»
В этот зов Михайлов вкладывает столько нежности и теплоты, что для зрителя-слушателя исчезает фантастика и происходящее на сцене воспринимается как действительность.
От спектакля к спектаклю Максим Дормидонтович все вдохновеннее работал над каждой музыкальной фразой, над ее контрастностью, и все жарче вознаграждался за это театральной публикой.
Случилось так, что ария Варяжского гостя из оперы «Садко» сопутствовала Максиму Дормидонтовичу на всех значительных этапах его музыкальной жизни: во время первого выступления в Казани на школьном концерте, на пробе в радиокомитете, на другой пробе в Большом театре…
Варяжская песня является шедевром творчества Римского-Корсакова, и если бы даже она была песней без слов, то все равно была бы всем понятна своим острым музыкальным рисунком, своей непревзойденной образностью. Ария насыщена героической лирикой и по тесситуре очень удобна: почти вся на среднем регистре. В звуковом отношении Максима Дормидонтовича волновал только конец, вернее, финальная нота ре третьей октавы. Не всегда она ему удавалась. Он искал и нашел причину этому: последняя «открытая» нота у баса считается до диез, ре — переходящая нота и более прикрытая. В финале оперы стоит «кресчендо», это значит, что звук должен литься на полную мощь на всем протяжении, не теряя своей окраски… Михайлов особенно много работал над тем, чтобы закрытый звук на этой ноте не перешел в открытый. Случись это — все пошло бы насмарку — в бочку меду ложка дегтя!
Вся эта кропотливая работа была им уже проделана, и когда Максиму Дормидонтовичу сообщили, что он назначен на роль Варяжского гостя, он был только рад этому.
