«В чем же отличительная черта манеры пения Ивана Семеновича Козловского?» — доискивался Максим Дормидонтович.
Однажды он обратился с этим вопросом к известному дирижеру Вячеславу Ивановичу Суку.
— В том, что Козловский — многогранный певец и артист, — пояснил тот Михайлову, хотя и солидному по возрасту, но еще только начинающему свой путь в оперном искусстве. — Иван Семенович в совершенстве владеет музыкальной фразой, дыханием, редким чувством сцены. Когда Козловский поет Ленского, кажется, что петь чисто лирическую партию — это его основное дело. То же самое думается, когда он исполняет меццо-характерную партию. Я уверен, если Козловский захочет, он споет и чисто драматическую партию Германа. И это будет не профанация, а настоящий — и по звучанию, и по характеру — Герман! Только это не сейчас. Для этого нужно ему еще немножко возмужать. — Старый музыкант прищурился, видимо, мысленно подсчитывая, сколько для этого потребуется времени, а потом сказал:
— Лет через пять!
Закончив арию, Индийский гость становится возле Варяжского. Не пришлась, видно, по сердцу новгородскому люду и индийская сторона, заволновался он и свои мысли вслух высказал:
Но вот вышел вперед третий гость. Чем-то он удивит?
Голос Веденецкого гостя — Норцова яркий, выразительный, дикция четкая, и сам он весь — порыв, молодость, красота, сила! Музыка арии бравурна и широка, она как бы доносит сюда, с Веденца до Новгорода, и дыхание прохладного ветра, и синь далеких морей, и видение незнакомого сказочного города.
Но рассказ и третьего гостя не тронул новгородцев. Что им до чужих земель и городов, пусть даже и с райскими птицами, и лазурными морями, им мила только своя родная Русь!
В антракте к Михайлову заходили товарищи, высказывали свое мнение, одобряли исполнение им роли и высоко оценивали вокальную сторону; но ему самому все еще казалось, что он чего-то недоделал, недопел. Хотелось сейчас же вновь выйти на сцену и уже более спокойно исполнить все сначала, прислушаться к себе, проверить.
В комнату к Михайлову заглянул исполнитель роли Садко Николай Николаевич Озеров, классический певец, как назвал его В. И. Сук (Максим Дормидонтович охотно согласился с этим определением: Озеров поет классику поистине с особой классичностью!).
— Хочу порадовать вас, — сказал Николай Николаевич. — На днях вас слушал Леонид Витальевич Собинов, ему очень понравилась ваша манера пения. Он нашел, что ваш голос — «несущийся», он охватывает весь зал, все его уголки. Леонид Витальевич возлагает на вас большие надежды…
Когда Озеров ушел, Максим Дормидонтович глубоко задумался. Пришел Алексеев… Он молча обнял Максима Дормидонтовича, поцеловал в горячую от грима щеку и предложил:
— Сегодня Москвин играет царя Федора, пойдем? Еще успеем захватить одну — две картины. Снимай скорей свои варяжские доспехи!
Не прошло и пяти минут, как Михайлов сбросил свои одеяния и облачился в обычный костюм.
— Ничего, хорош! Напудрись и идем, — торопил Алексеев. Застегивая на ходу пальто, артисты вышли на улицу. Падали крупные неуклюжие снежинки, похожие на клочья ваты, разбрасываемые чьими-то невидимыми руками. Шли быстро, молча, и только перед самым входом в театр, опровергая театральную аксиому, — будто тенор о теноре никогда хорошо не скажет, — Алексеев вдруг сказал:
— А замечательно «Козел» Индийского гостя поет. Из-за него, черта, и от концерта сегодня отказался, захотелось послушать. Да и ты, Максим, лицом в грязь не ударил!.. Трудная все же для вас, для басов, нота ре, ведь не высокая, а какая ехидная!..
Вот и МХАТ, снаружи ничем не привлекательный, но еще более родной и близкий москвичам этой своей наружной скромностью. Алексеев постучал в окошечко администратора — никто не отзывался.
— Да разве он сейчас будет тут сидеть, — высказал сомнение Максим Дормидонтович.
Но окошечко открылось, и голова Алексеева скрылась в нише. Через несколько секунд он схватил Максима Дормидонтовича под руку:
— Пошли скорей!
В зрительном зале свет уже погашен, они пробираются к своим местам пригнувшись, стараясь ступать бесшумно, идут на одних носках. Алексеев пропустил Михайлова вперед, сам сел позади него. По левую руку от себя Максим Дормидонтович увидел незнакомого и вместе с тем удивительно знакомого человека.
«Я видел его на портретах», — подумал Максим Дормидонтович и стал припоминать, где именно, но занавес раздвинулся, и внимание переключилось на сцену.
Алексеев ошибся. Спектакль шел без участия Москвина и был совсем другого названия: давали «Горячее сердце» А. Н. Островского. Михайлов вскоре так увлекся происходившим на сцене, что когда дело дошло до разоблачения хитрой мачехи, громко прошептал: «Так тебе и надо, не рой другому яму!»
