Образ Сусанина, созданный А. Пироговым, более ярок в своей драматичности. Его исполнению свойственна некоторая заостренность отдельных сценических положений, что соответствует темпераменту артиста. Что-то в позе А. Пирогова, в манере держаться всегда выделяло его среди окружающих и привлекало к нему внимание зрителей.
Максим Дормидонтович любовался обоими исполнителями, но в то же время ощущал в себе «своего» Сусанина.
Наученный горьким опытом первой репетиции Кончака на сцене, Михайлов хотел заранее «примериться» к ней и беспокоился, что больше одной — двух репетиций он не получит. Тут-то и надоумил его бутафор Андреич.
— А вы, Максим Дормидонтович, репетировали бы после спектакля, на свободной сцене! — подсказал он. — Вот разве только пианист? Да нет, я думаю, и он с удовольствием пойдет вам навстречу.
И, действительно, пианист согласился, и даже дежурный электроосветитель пообещал добавить немного освещения.
Из театра выходят последние зрители.
— Закрывай двери! — слышится команда.
Гаснут огни, театр погружается во мрак, только на сцене продолжается жизнь: слышится стук молотков, медленно поднимается вверх последняя декорация живописного русского терема. С ворохом боярских одежд пробегает запоздалая костюмерша.
Скоро и здесь все стихнет…
— Андреич! — неожиданно нарушает наступившую тишину мягкий бас.
— Здесь!
Две фигуры одновременно появляются в разных концах полутемной сцены. Неяркие дежурные лампы освещают похудевшее лицо Максима Дормидонтовича.
В кулисе, на высоком позолоченном «кресле Ивана Грозного», сложены армяк, деревенская шапка, посох.
— Все готово, начнем? — спрашивает бутафор.
— Сейчас переоденусь, — натягивая на себя армяк, негромко отвечает Михайлов.
Из «ямы» оркестра раздается голос концертмейстера:
— Добрый вечер, Максим Дормидонтович, с чего начнем сегодня?
Михайлов приветствует его и говорит:
— Уж вы извините, Исаак Никифорович, что так поздно вас беспокоим!..
Пианист уверяет, что он даже рад этому. Бутафор тем временем выкатывает из-за кулисы обрубок дерева и укрывает его брезентом…
— Попрошу вас, Исаак Никифорович, арию, если можно, начните чуть пораньше, с моих слов: «Путь мой прям…» А еще лучше — с начала картины.
С каждым новым тактом знакомой волнующей музыки Максим Дормидонтович уходил все дальше от реального, настоящего. Глаза его видят уже не пустой, погруженный во мрак зрительный зал, а лес, молчаливый и затаившийся. Заря разгорается в его вышине…
Когда в зале замерли звуки арии, Максим Дормидонтович долго еще стоял молча, опустив голову.
— Хорошо! — вместе со вздохом вырвалось у Андреича. — А на спектакле еще лучше будет!
— А знаешь, чего я боюсь, Андреич, — задумчиво проговорил артист. — Боюсь, что я вот сейчас нашел образ Сусанина, а на спектакле не смогу донести его до зрителя. Ты вот слушаешь и чувствуешь, а может быть, это тебя только одного и трогает, только тебя.
— Да как одного? — давая вдруг полный свет, кричит откуда-то сверху электроосветитель.
Михайлов пристально смотрит вверх, прикрывая глаза ладонью.
— А, Паша! — приветливо говорит он и спрашивает: — Что это ты сегодня так поздно задержался?
— Да я уже совсем было домой собрался, а тут слышу ваш голос на сцене и… задержался.
— Да что мы, словно в лесу, перекликаемся, иди сюда!
На сцене появляется и пианист, он жмет Михайлову руку и, пожелав всем доброй ночи, поспешно удаляется ловить последний автобус.
На сцене остаются Максим Дормидонтович, Андреич и спустившийся с поднебесья электроосветитель.
— Ну, садитесь, — указывает Михайлов на покрытый брезентом обрубок дерева, — Андреич нам про Шаляпина расскажет…
— Не поздно ли, Максим Дормидонтович? — нерешительно спрашивает бутафор.
— Ничего! — говорит спокойно Михайлов и поудобнее усаживается на обрубке.
— Только, Максим Дормидонтович, уговор: вы сядете в кресло, — и Андреич подвигает, ему «кресло Ивана Грозного».
— И еще один уговор, Максим Дормидонтович, — с улыбкой продолжает Андреич. — О том, как Шаляпин репетировал и играл Сусанина, рассказывать вам больше не стану, уж больше нечего, да и Сусанин у вас совсем другой получается, свой, присущий вашему характеру.
— Не скажи, Андреич, из твоих рассказов я очень много полезного извлек! Основное то, что хоть опера и называлась тогда «Жизнь за царя», Шаляпин все же народ на первое место выдвигал, как бы говорил и действовал от лица всего народа, так что ли?
— Так, так! — горячо подтверждает Андреич.
— Линия эта по всей роли должна проходить, а отсюда слово Сусанина к сироте Ване, дочери Антониде, Сабинину, односельчанам должно быть по-особому согрето… Ну, теперь рассказывай что хочешь, всему будем рады!..
— Какой вы счастливый: Шаляпина слышали, — вздохнул Паша.
