Максим Дормидонтович всегда с интересом наблюдал также за игрой оперного певца Светланова, исполняющего средствами пантомимы безмолвную роль Сигизмунда III. Светланов поистине замечательный драматический актер большого плана. Он органично включил своего героя в пластический фон акта.
И накануне спектакля Максим Дормидонтович не прекратил своей работы над Сусаниным, не раз проверял некоторые музыкальные куски на пустовавшей во время перерыва огромной сцене театра.
— Паша, будь другом, подымись на пятый ярус и скажи, достаточно ли там меня слышно? — просил он электроосветителя.
Тот забирался на самый верх и кричал:
— Слышно! Отлично слышно! Попробуйте немного убавить звук! Нет, нет, теперь хуже, оставим первый вариант!
— А теперь из партера послушай, из последнего ряда, — снова просил артист.
Для контроля Максим Дормидонтович приглашал и артиста Алексеева, пользовавшегося у него большим авторитетом.
— Ох, Максим, и беспокойный же ты человек! Спектакль уже на носу, а ты все еще чего-то ищешь? — перекликался сидящий в партере Алексеев с находящимся на сцене Максимом Дормидонтовичем.
Но вот окончились дневные и ночные репетиции, отошла и генеральная. Настал день спектакля.
В день премьеры Максим Дормидонтович проснулся, едва рассвело. Никто не мог, хотя бы отдаленно, представить себе, что значил для него сегодняшний спектакль! Исполнялось то, о чем, как о сказочной жар-птице, мечтал монастырский певчий, читавший за рубль «Послания апостола». Да и позже, будучи протодьяконом, он мог видеть такое только во сне, но ведь сны, как известно, не сбываются! Сусанин всегда был его путеводной звездой. И вот сегодня мечта его станет явью: он будет петь для своего народа заглавную партию любимой оперы!
В театр Михайлов пришел задолго до спектакля. На афише стояло: «О спектакле будет объявлено особо», но в самом деле давали «Ивана Сусанина». У режиссуры было много споров о финале оперы. Ждали начальство, которое должно было решить: что можно, чего нельзя? Только уж, конечно, не на этот утренний спектакль…
Войдя в свою артистическую уборную, Максим Дормидонтович увидел развешанную по стенам одежду: рубаху, армяк… Взглянул на лежавшие в углу валенки, на спинке стула висел широкий деревенский пояс. Как все это дорого его сердцу!
В дверях стоял Александр Иванович с ящиком грима. Он появился в уборной сияющий, торжественно поздравил, пожелал, чтобы за этим началом последовали десятые, сотые, двухсотые спектакли!
Максим Дормидонтович пересел с кушетки к освещенному трельяжу. Гример не спеша начал подклеивать бороду. Он приладил ее на место, потом, придерживая одной рукой, другой стал накладывать легкий слой лака, аккуратно и вместе с тем крепко прижимая бороду к лицу артиста. Так же приклеил и усы. Лицо сразу изменилось.
— Сегодня и грим особенно хорошо ложится, это к удаче, — пятясь к двери и глядя прищуренными глазами в зеркало, решительно заявил великий мастер своего дела.
Артист тоже чувствовал, что им удались характерные сусанинские черточки: углубились глаза, очертание рта стало строже и брови немножечко сжаты, словно всегда в думе…
За дверью послышался голос Мордвинова:
— К вам, Максим Дормидонтович, можно? Я не один, — предупредил он, уже входя в комнату, пропуская вперед заведующего труппой.
«Это неспроста», — сразу решил Максим Дормидонтович и тут же встретился с беспокойным взглядом Александра Ивановича.
— Я больше вам не нужен? — спросил тот, опуская глаза, и, получив утвердительный ответ, быстро сложил краски, направился к двери. После его ухода наступила пауза.
Заведующий труппой присел в кресло, режиссер прислонился спиной к косяку, сложил на груди руки, потом, как бы гонимый переполнявшими его чувствами, ринулся к стоявшему у туалетного стола Максиму Дормидонтовичу и, обняв его за плечи, заговорил:
— Вы, конечно, знаете, как мы все любим вас и ценим…
«Начал объяснениями в любви, чем-то кончит?» — почти машинально подумал Максим Дормидонтович.
Режиссер спросил, не хочет ли Михайлов спеть Варлаама, и вдруг, как бы о чем-то вспомнив, замолчал.
«Сейчас, наверно, скажет что-нибудь неприятное?» — Максим Дормидонтович приготовился.
— Вы не рассердитесь на нас, если для пользы дела, для пользы театра, вам придется сегодня роль Сусанина передать исполнителю первого состава?..
И режиссер принялся доказывать так, как будто Максим Дормидонтович спорил с ним, что он нисколько не хуже исполнителей первых двух составов, но он еще недостаточно опытен, а сегодня хотелось бы во всем быть уверенным…
Обида была настолько велика, что Максим Дормидонтович не сразу даже осознал происшедшее. Режиссер кашлянул, оцепенение Максима Дормидонтовича прошло, но тут же сменилось другим ощущением: как будто бы режиссер каждым своим словом бил его но щекам. Овладев собой, Михайлов заговорил:
— Конечно, если вы ожидаете на спектакль начальство из Комитета и от него зависит судьба спектакля, то играть роль Сусанина должен лучший!
Он сказал это так спокойно, что сам удивился.
— Не лучший, а более опытный, — облегченно вздохнув, поправил режиссер.
