Мое правление было либеральным, поелику оставалось твердым и строгим. Исполнителей я приглашал отовсюду: меня мало заботили убеждения, лишь бы следовали моим правилам. Мне было легко, ибо я строил заново.
Примеров, подтверждающих данное высказывание, более чем достаточно, ибо таков был безусловный принцип внутриполитической жизни во времена Консульства и Первой империи. Установление мира в Вандее в 1799–1800 годы, подписание конкордата с папой Пием VII 23 фрюктидора (10 сентября) 1801 года, сенатский указ от 26 апреля 1802 года об амнистии эмигрантам, который разрешал им вернуться во Францию при условии присяги Республике, – все это меры, направленные на установление общественного спокойствия, мира и порядка в стране.
Среди тех, кого Наполеон приглашал к сотрудничеству, были непримиримые, которые отвергали предложения властей; те, по их мнению, не имели ничего общего с представлениями о республиканской добродетели или роялистскими принципами. Непримиримых было меньшинство, и их призывы, обращенные к народу, не были услышаны, а попытки поднять восстание против новой власти и заговорщическая деятельность не имели успеха. Характерно, что отнюдь не репрессивные меры против республиканцев (якобинцев) или роялистов заставили и тех и других, поняв собственное бессилие, прекратить враждебную правительству деятельность, а совсем иное – полное отсутствие какой-либо поддержки среди широких слоев населения страны, именуемых народом. Гарантии собственности, общественный порядок и действенное законодательство способствовали упрочению тех достижений, во имя которых совершилась Революция. Характерно также и то, что те, кто голосовал против установления пожизненного Консулата или Империи в 1804 году (такие как, например, известный «организатор побед» Л. Карно), оставшиеся в живых жирондисты или крайние республиканцы, после Реставрации Бурбонов в 1814 году примкнули к Наполеону в 1815 году и поддержали его во время Ста дней (ибо в 1814 году, с приходом Бурбонов, они, естественно, почувствовали наступление реакции и установление Старого порядка, существовавшего до падения королевской власти во Франции).
Я осыпал золотом своих сподвижников, но при этом должен был понимать, что когда человек богат, ему уже не хочется подвергать себя смертельной опасности.
Храбрость укрепляет престол: трусость, бесчестие колеблют его, и тогда уж лучше всего отречься.
Я всегда восхищался Митридатом [43], замышлявшим завоевать Рим в то время, когда был уже побежден и вынужден к бегству.
Этого слова [ «невозможно»] для меня не существует, я его не знаю. Не нужны ни «если», ни «но». Надо достичь успеха – и это все.
Когда в бытность мою монархом случалось мне пользоваться правом помилования, впоследствии я всегда и неизменно раскаивался.
Трагедия вовсе не основана на точном следовании природе вещей. Я предпочитаю группу Лаокоона [44] той развязке, которой заканчивается трагедия Родогуна.
«Родогуна, парфянская царевна» – трагедия П. Корнеля, представленная на сцене в 1645 году и опубликованная в 1647 году. Пьеса имела огромный успех, но впоследствии была раскритикована Вольтером. Корнель отдавал ей предпочтение перед другими своими произведениями для театра – «Сидом» и «Цинной». Заимствовав тему из сочинения «Сирийские войны» Аппиана Александрийского, греческого историка II века, Корнель «смягчил», как он сам выразился, «кое-какие исторические факты»; сделал некоторые перемены в родстве героев, дабы не вызвать у зрителей чувства отвращения («настолько противно нашим нравам любое чувство, отмеченное печатью кровосмешения»), и заставил главную героиню выпить яд, приготовленный ею для сына, с тем чтобы последний не предстал матереубийцей[45]. Эти, а также и некоторые другие «смягчения» сюжетных линий и поступков героев дали основание Наполеону для приведенного в «Максимах и мыслях» суждения.
Конституционные государства лишены движущей силы: деятельность правительства излишне стеснена: это то, что придает таким государствам пагубную слабость, когда им приходится бороться с могущественными и деспотическими соседями. Авторитарная власть могла бы их поддержать, но оная, как известно, сродни тарану, которому все равно, способны ли ему противостоять ворота столицы, кои он собирается разбить.
Дворянство, духовенство и эмигранты, потерявшие свое имущество и привилегии в результате революции, рассчитывали вернуть утраченное с возвращением прежней династии. Они помышляли об этом еще в Кобленце: они всегда плохо понимали происходящее. Им не было нужды знать о том, чего они и знать не желали, одни только деньги – вот что им было нужно всегда.
