Художественный метод Лабрюйера значительно отличался от метода Теофраста. В своей «Речи о Теофрасте», предпосланной изданию «Характеров», Лабрюйер отзывается с большим пиететом о писателе, с именем которого он связал судьбу своей книги. Однако в тон же речи он подчеркивает то новое, что он стремился внести в изучение и изображение человеческого характера. В большей степени, нежели Теофраст, он хотел «проникнуть во внутренний мир человека, изучить недостатки его ума и раскрыть тайники его сердца. «Характеры» Теофраста, – продолжает он, – демонстрируя человека тысячью его внешних особенностей, его делами, речами, поведением, поучают тому, какова его внутренняя сущность; напротив, новые «Характеры», раскрывая вначале мысли, чувства и побуждения людей, вскрывают первопричины их пороков и слабостей, помогают легко предвидеть все то, что они будут способны говорить и делать, научают более не удивляться тысячам дурных и легкомысленных поступков, которыми наполнена их жизнь».
Если в первых изданиях книги Лабрюйера можно найти характеры, которые, будучи построены' по принципу Теофраста, представляют собою как бы иллюстрацию к определению человеческих пороков, то в характерах, включенных в последующие издания, чрезвычайно усиливается стремление описать людей своего времени в их социальной среде и специфических для этой среды условиях жизни. Обращение Лабрюйера к античному источнику для создания своей книги было закономерно в период, когда классицистическая эстетика еще не стала предметом ожесточенных споров между защитниками древних писателей, отстаивавших принцип подражания античному искусству, и теми, кто отрицал этот принцип литературы французского классицизма. Лабрюйер остается сторонником эстетики классицизма и тогда, когда разгорается спор о древних и новых авторах. Он утверждает вслед за Буало, что классицизм благодаря проникновению во вкусы древних одержал победу над искусством, навязанным веками варварства французскому народу. В принципах Перро Лабрюйер не видит движения вперед, к литературе, связанной с фольклором и народными традициями, он находит в них лишь отказ от подражания древним, с помощью которого можно достичь совершенства в литературе и даже «превзойти древних». Поэтому Лабрюйер выступает, так же как Буало, Расин и Лафонтен, против принципов, которые выдвигали сторонники новой литературы во главе с Перро и Фонтенелем.
Защищая основные положения классицистической эстетики, Лабрюйер, однако, не проявляет никакой нетерпимости в своем отношении к тем, кто нарушал каноны классицизма. С уважением говорит он о писателях, которые «облагораживают искусство и расширяют его пределы, если последние оказываются стеснительными для высокого и прекрасного, идут одни, без спутников, и всегда вперед, в гору, уверенные в себе, поощряемые пользой,, которую приносит иногда отступление от правил» («О творениях человеческого разума», 61). В убеждении, что литература должна просвещать люден и облагораживать их, Лабрюйер черпает основной критерий для суждения о творчестве писателей. «Если книга возвышает душу, вселяя в нее мужество и благородные порывы, судите ее только по этим чувствам: она… создана рукой мастера» («О творениях человеческого разума», 31). Среди литературных характеристик, включенных Лабрюйером в ту же первую главу «О творениях человеческого разума» и в речь, произнесенную нм в 1693 году при вступлении во Французскую академию, особенно замечательны маленькие этюды о творчестве Корнеля, Расина, высказывания о Лафонтене, Ларошфуко, Мольере. В смелости суждения Лабрюйера о трагедии Корнеля «Сид», которая «оказалась сильнее политики, сильнее властей, тщетно пытавшихся ее уничтожить», в восхищении творчеством Рабле, йри всех оговорках писателя, еще прочно связанного с традициями классицизма, ощущается независимость мысли, поиски нового, более свободного метода исследования и воспроизведения действительности.
