Идейное содержание произведения требует адекватной художественной формы. «Высокий стиль… раскрывает истину целиком, в ее возникновении и развитии, является самым ее достойным образным выражением». Но высокий стиль, по мнению Лабрюйера, «доступен только гениям, и не всем, а лишь самым благородным» («О творениях человеческого разума», 55). Обыкновенный писатель должен стремиться, следуя высоким образцам, придать глубину своим идеям и изящество слогу. В первую главу, посвященную в целом литературной теории и критике, Лабрюйер включает несколько афоризмов и портретов, с помощью которых он рисует нравы литераторов и публики. Зависть, недоброжелательство, трусость характеризуют деятелей литературы и их литературных судей. Среди аристократических читателей мало людей, имеющих свой взгляд на литературу, ибо нужно обладать здравым смыслом и знаниями, чтобы суметь подвергнуть анализу художественное произведение. В острых и метких зарисовках литераторов и «ценителей» литературы проглядывает сатирический дар Лабрюйера. Великолепное искусство сатирика мы находим, однако,' не в первой, вступительной главе, а в центральной части книги, посвященной описанию высших слоев французского общества XVII века.
Сатира Лабрюйера связана с литературными традициями XVII века и более ранних эпох. Поиски истоков сатирического искусства Лабрюйера привели его современников к греческому философу-цинику Мениппу (начало III в. до н. э.), философско-сатирические диалоги которого стали объектом подражания писателей последующих эпох. Во Франции имя греческого философа и писателя связано с наиболее значительным произведением конца XVI века – «Менипповой сатирой». Изображая Лабрюйера под именем Мениппа, один из современников автора, Симон де Труа, пишет в своем критическом этюде: «Менипп покидает дом, чтобы изучить людей со всеми их особенностями и нарисовать их с натуры… он извлекает из смешного, как из недр земли, каждый день новые сокровища». В сатирическом произведении Лабрюйера наиболее дальнозоркие из современников почувствовали «мощную н редкую в наши дни свободу и благородную отвагу» (Банаж де Боваль), которые позволили ему нарисовать сатирические портреты вельмож, прелатов церкви, финансистов, откупщиков и высших государственных чиновников. Искусством сатирика Лабрюйер обязан, однако, не столько древнегреческим, сколько французским писателям XVII века, в первую очередь своему великому предшественнику Мольеру. Лабрюйера нельзя безоговорочно причислить к последователям Мольера, так как его философские, религиозные и даже литературные воззрения далеко не полностью соответствовали взглядам великого комедиографа.
Последователь философа-материалиста Гассенди, возглавлявшего в середине века течение французского либерализма, Мольер в полном соответствии с моральной доктриной своего учителя отождествляет естественное с разумным и нравственным. Вольнодумство Мольера, основанное на философском материализме Гассенди, позволило ему в борьбе против пороков общества, и в частности – против лицемерия и ханжества, дойти до понимания глубокого противоречия между принципом следования природе и христианским учением. Мольер великолепно знал и другую сторону в истории либерализма XVII века. В комедии «Дон-Жуан», наделив своего героя чертами французского аристократа, он показывает типичное для аристократического общества поверхностное н, по существу, искаженное понимание вольнодумия. Либерализм начинает отождествляться в этой среде с непризнанием земных и небесных авторитетов и каких бы то ни было законов морали и этики. Проблеме либерализма и характеристике вольнодумцев Лабрюйер посвящает последнюю главу своей книги – «О вольнодумцах». Учение Гассенди осталось чуждым Лабрюйеру. Будучи приверженцем картезианской философии и к тому же религиозным человеком, он не смог преодолеть философского дуализма. «Предположим, что я обязан своим существованием только силам всеобъемлющей природы, которая всегда, даже в бесконечно отдаленные времена, была такой же, какой мы видим ее сейчас. Но эта природа может быть либо только духом, и тогда она – бог, либо материей, и тогда она не способна создать мою душу, либо, наконец, соединением духа № материи, и тогда духовное начало в ней я именую богом» («О вольнодумцах», 37).
