– Он должен был явиться на несколько часов раньше, пойду с ним поговорю. – После чего Бехнуш бросила через плечо: – Не сожги картофель. Сними за полминуты до того, как решишь, что готово, и пусть стечет на бумаге.
Первин кивнула и сосредоточилась на картошке. Все у нее получится – она же знает, как выглядит картошка для сали-боти. Едва увидев, что она зарумянилась, Первин потянулась за металлическим дуршлагом и тут вспомнила совет Бехнуш.
– Дайте мне, пожалуйста, бумаги, – попросила она у Пушпы.
– Бумаги? – Пушпа принялась рыться в шкафу.
Картофель стремительно превращался из бледно-желтого в золотистый. А Пушпа так и не нашла бумагу.
Первин озарило: на столе в прихожей она видела номер газеты «Стейтсмен».
Первин выскочила из кухни, схватила газету, вернулась, расстелила в два слоя на разделочной доске. Окунула дуршлаг в масло, подхватила хрустящие ломтики, переместила на газету. Опустошив кастрюлю, добавила туда масла и оставшийся картофель.
Вернулась Бехнуш с тяжелой банкой молока в руке. Жизнерадостно сказала:
– Приготовим торт со сливочным кремом, о котором ты так мечтала. Ну, как там картошка?
– Вот она, – указала Первин.
Увидев безупречно зажаренную картошку, Бехнуш ахнула.
– Ты ее выложила на газету?
– Да, я…
– Газету, с печатью! Да ты посмотри! – Бехнуш встряхнула газету – оказалось, что снизу дивные палочки картофеля перемазаны черным.
Первин захлестнул ужас.
– Ой-ой. Я торопилась, я не думала, что краска отпечатается…
– Какая глупость! Испортить хороший продукт! – Бехнуш продолжила свою тираду, у Первин от стыда закружилась голова. – Да как могло кому-то – особенно девушке из богатой семьи – прийти в голову положить дорогой жареный картофель на грязную бумагу? Пять крупных картофелин на выброс, и масло потрачено зря!
– Я пожарю заново, – вызвалась Первин. – Если найдется бумага для просушки. В кухне ее нет…
– Картофеля в доме нет тоже. Придется послать Мохита на рынок. – Бехнуш повернулась и принялась что-то кричать по-бенгальски Мохиту, который по ходу кулинарного урока решил передохнуть.
– Простите меня, – сказала Первин, чувствуя себя полной идиоткой. Ни за что она не подаст такой картофель ни Сайрусу, ни кому бы то ни было. Но сколько еще часов придется теперь провести в жаркой и душной кухне?
Будто почувствовав ее мучения, Бехнуш сказала:
– Да ладно. Мохит потом доделает сали. Помнишь, как перебирать дал?
– Конечно. – Разглядывать сухой желтый дробленый горох – занятие нудное и противное, за последние пять дней она занималась этим уже четыре раза. Начала подозревать, что далвалла специально подмешивает в горох камушки того же цвета и размера: настоящий кошмар для того, кто хочет приготовить что-то удобоваримое.
Остаток утра прошел просто ужасно и завершился ленчем в час дня. Первин с трудом проглотила пористый, напичканный специями оффал[57], который подали с простым рисом и далом. По крайней мере, на тарелку ей ни одного камушка не попало. Они со свекровью ели вдвоем, молча.
В конце трапезы, когда Мохит налил им в чашки чаю, где было слишком много имбиря, Первин подумала, как бы ей посоветовал поступить отец. Он собственные оплошности всегда заглаживал элегантно: извинялся перед клиентами, приглашал адвокатов и судей с противной стороны на ужин или коктейль.
– Мне очень хочется быть хорошей невесткой, – сказала Первин.
Повисло молчание, нарушить которое она не могла. Отец научил ее, что если ты говоришь торопливо, без пауз, то тем самым смущаешь собеседника, а себя выставляешь пустозвоном.
Наконец тяжкий вздох. Первин подняла глаза от тарелки и поймала на себе оценивающий взгляд Бехнуш.
– Ты правильно воспитана, – сказала Бехнуш. – У тебя хорошие манеры. Может, мать и не научила тебя готовить, а говорить хорошо научила. Я не ожидаю, что ты станешь готовить постоянно. Не для того мой сын на тебе женился. Он женился, чтобы у его детей была хорошая мать, чтобы его жена заняла достойное место в общине.
«Он женился на мне, чтобы радоваться, – подумала Первин. – Чтобы ночи были страстными, чтобы рядом был близкий друг, с которым можно и пошутить, и поделиться горем». Но Бенуш явно хотела слышать не это. Первин тихо произнесла:
– Вы так прекрасно готовите, мне никогда с вами не сравняться.
– Любой мужчина больше всего любит материнскую еду, это верно. Но ты не переживай, все получится. – Бехнуш откинулась на спинку стула и от души рыгнула. – Я переела, пойду полежу после ленча. Мохит приготовит сали и овощное карри на ужин. И торт со сливочным кремом, который ты так любишь.
– Поучиться мне у него? – Первин подумала, что с невозмутимым поваром ей будет легче, чем с Бехнуш.
– Нет, он ничему тебя толком не научит. Я выполню свой долг – в другой раз.
Два часа дня. Как же тихо в доме, когда Бехнуш спит. Первин сидела за письменным столом, заставляя себя закончить письмо родителям. Вот только после утренних событий немного странно был писать о том, как прекрасна ее жизнь в Калькутте.
