Но прошло после этого не так уж много времени, когда поезд подошел, но вел его другой машинист, не Маккинни. Тот машинист его подменял. Он сошел с поезда и сказал нам, что Элис заболела, что у нее коклюш или дифтерия, точно не помню, что именно. И все это время, пока Элис болела, все в городе ждали свистка паровоза, и, когда машинист на подмене подъезжал, люди бросали все свои дела и бежали к депо, чтобы узнать, как себя чувствует Элис. И день за днем он говорил нам, что состояние ее ухудшается и болезнь прогрессирует. Женщины города начали жарить цыплят, делать пирожки и отправляли их с машинистом на подмене.
И вот в один из дней мы услышали свисток поезда задолго до его приближения к городу, задолго до того, как он подошел к переезду. Это был беспрерывный свисток, и он становился все громче и громче и не прекращался. Тогда все побежали к дороге посмотреть, что стряслось. Помню, как и я бежал по улице, держась за мамину руку. В общем, поезд в тот день не остановился. Он проезжал через город так быстро, и свисток его был столь громким, что казалось, будто земля сотрясается. Никогда раньше я не видел, чтобы поезда так быстро ездили. И в тот миг, когда он проносился, мы увидели, что вел его Билл Маккинни. Он смотрел прямо перед собой, ни вправо, ни влево, и выражение лица его было ужасным. Вот так мы узнали, что Элис умерла.
Таким мы в последний раз увидели Билла Маккинни в наших местах. Ему было так больно видеть вывеску на нашем депо, что он вышел из поезда в Нью-Карпентере и отказался вести его обратно. Говорят, что Билл Маккинни весь обратный путь прошел пешком, по другой стороне реки, подальше от Элисвилла. Они с женой собрали чемоданы и уехали отсюда. Потом он устроился на работу и стал водить поезда в Оклахоме или где-то еще; так по крайней мере его родня говорила. И если Билл когда и проезжал через наши места, то я ни разу об этом не слышал.
Все чувствовали себя ужасно, и никто не знал, что делать. Поговаривали о том, чтобы вернуть старое название – Песчаное Дно или поменять на какое-нибудь другое, но это все-таки казалось неправильным. Все беспокоились о том, что же тогда будет чувствовать Билл Маккинни, если они поменяют название: переживали, что это несправедливо по отношения к Элис, а этого уж никто не хотел. И в то же самое время не менять название тоже казалось неправильным, потому что оно напоминало всем о том, что случилось. Поэтому никто ничего не делал, и табличка так и осталась на депо. А через некоторое время люди перестали об этом думать – так уж они устроены.
Но должен я тебе еще кое-что сказать, Джим. Это, конечно, происходит не каждый день, да и не каждую неделю… Но бывают дни, когда, заслышав свисток этого поезда, я вспоминаю, как смотрел на Элис в тот единственный раз. Помню и то ужасное выражение на лице Билла Маккинни. Сейчас мне сорок три года, а все это было тридцать семь – тридцать восемь лет назад, но порой перед моим мысленным взором так ясно возникают картины прошлого, словно события происходили вчера.
Джим лежал на спине на камне, прикрывая лицо рукой, якобы защищаясь от солнца.
– Ну вот, – сказал дядя Зино, похлопывая его по ноге, – все это было давным-давно.
Джим потер глаза тыльной стороной ладоней.
– Сколько лет было бы сейчас Элис, если б она не умерла? – спросил он.
– Не знаю… Сорок четыре, сорок пять… Не старая еще, немного старше меня.
– Как думаешь, ты бы на ней женился?
Дядя Зино в изумлении посмотрел на Джима.
– Что за вопросы ты задаешь? – проговорил он.
– Сам не знаю, – ответил Джим. – Просто мне захотелось узнать, женился бы ты на Элис, если бы она не умерла.
– Я же с ней никогда не встречался. А почему ты об этом подумал?
Джим пожал плечами.
– Просто каждый раз, когда ты рассказываешь эту историю, мне хочется, чтобы ты смог бы на ней жениться.
Дядя Зино посмотрел куда-то в сторону и улыбнулся.
– Знаешь что, Док, – сказал он, – только строго между нами. Мне бы этого тоже хотелось.
– А почему ни ты, ни дядя Корэн, ни дядя Эл не женились?
– Не знаю. Думаю, у нас было слишком много дел, когда подошло время жениться, или просто в округе девушек было немного – всем не досталось. Не успеешь все это понять, как ты уже в плену того, что делаешь, и тебе остается только продолжать начатое. Лучше об этом много не думать. Ну что, идем обратно?
Когда Джим и дядя Зино вошли через боковую дверь, мальчик почувствовал: произошло что-то неприятное. Сначала он подумал, что они слишком долго задержались, но когда мама, нахмурив брови, посмотрела на дядю Зино и наклоном головы указала на дом дяди Эла, Джим понял: к ним это не имеет никакого отношения.
Джим с дядей Зино вышли на переднее крыльцо и обнаружили сидящего на ступеньках дядю Корэна, который чистил ногти перочинным ножичком. Дядя Корэн просвистел в нисходящих тонах – словно снаряды взорвались – и движением головы указал в сторону дяди Эла. Дядя Эл сидел на крыльце с Уайти Уайтсайдом. Дядя Эл и Уайти Уайтсайд посмотрели в их сторону и помахали им руками.
– Что происходит? – спросил Джим.
