И я бегу. Я бегу и бегу, пока не замечаю выход позади общей зоны, объединяющей кухню, камеры и обеденный зал. Эта дверь ведет на лужайку снаружи. К свободе. «Кенни! Брент Кенни рвется вперед!» Бежать, бежать. Те охранники у меня на хвосте, и еще один, четвертый, приближается справа, чтобы заблокировать мне путь к выходной двери. Это защитник «Кентерберийских бульдогов». Вертухай-защитник. Последняя линия обороны, лучший защитник в каждой команде, ловкий и сильный, всегда бегущий наперехват, чтобы разрушить мечты звезд вроде Брента Кенни о выходе в финал. Мама занималась бегом, когда была девочкой, и была прекрасным спринтером. Выигрывала спринтерские забеги на легкоатлетических состязаниях. Она однажды рассказывала мне о способе усилить толчок и выложиться до конца – на старте, пригнувшись к земле, представляешь себя плугом и воображаешь, что твои ноги могут врываться в землю; и ты словно бежишь вперед и вниз, врываясь в землю на первых пятидесяти метрах стометровки, и вырываешься вверх на последних пятидесяти, откинув голову назад, когда твоя грудь пересекает финишную черту. Так что теперь я плуг, пока четвертый надзиратель бежит мне наперерез, но я недостаточно сильный плуг, и его траектория наверняка встретится с моей, прежде чем я встречусь с желанной задней дверью на лужайку. Но тут происходит рождественское чудо, явление святой в тюремной одежде. Это Берни, неторопливо бредущая со своим мусорным баком, вроде бы рассеянно – но совсем не рассеянно; пересекающая путь разозленного четвертого вертухая.
– С дороги, Берни! – орет тот, пытаясь ее обогнуть.
– Что?.. – говорит Берни, глупо оборачиваясь вокруг, как звезда немого фарса, и одновременно неуклюже выставляя мусорный бак назад, прямо под ноги надзирателю – по-видимому, нечаянно. Тот пытается перепрыгнуть наклонный бак, но задевает за него ногой и эффектно врезается животом в бетонный пол.
Я вылетаю из задней двери блока «Б» и бегу через аккуратно постриженный газон, скатываясь вниз к огороженному теннисному корту. Я бегу и бегу. Брент Кенни, «человек матча» вот уже третью неделю подряд, бежит теперь далеко за линию «мертвого мяча», бежит прямо в историю. Илай Белл. Неуловимый Илай Белл. Зовите меня – Мерлин. Волшебник из женской тюрьмы Богго-Роуд. Единственный мальчик, который когда-либо убегал из этой дыры под названием блок «Б». Единственный мальчик, который когда-либо убегал из Богго-Роуд. Я чувствую запах травы. На газоне белый клевер – и пчелы, гудящие в клевере. Такие же пчелы, от укусов которых у меня когда-то опухали лодыжки. Но наплюй на это, Илай. В этом мире есть худшие вещи, чем пчелы. Склон газона тянется вниз до самого теннисного корта, и я бегу, оглядываясь назад. Четверо охранников остервенело гонятся за мной, выкрикивая слова, которые я не могу понять. Я вытаскиваю на бегу правую руку из лямки рюкзака. Расстегиваю рюкзак, сую туда руку и хватаю веревку. Время пришло, Илай. Момент истины.
Сперва я начинал со спичек, как Дрищ в своей камере. Спички и кусок нитки. Спички, скрученные резинкой в центре, чтобы образовать крестообразный хватательный крюк. Время, планирование, удача, вера. Я верил. Я верил, Дрищ. Час за часом я проводил в своей спальне, изучая науку и технику, чтобы понять, как правильно забрасывать такой абордажный крюк на высокую стену из оранжево-коричневого кирпича. Когда я был готов, то сделал себе настоящий крюк на пятнадцатиметровой толстой веревке, завязанной узлами через пятидесятисантиметровые интервалы. Две цилиндрических палки я вырезал из ручки старых граблей, которые валялись у папаши под домом. Я брал крюк с собой по субботам в скаутский центр Брекен-Риджа, где имелась самодельная высокая стена, на которую взбирались мальчики из скаутских групп в командных упражнениях. Бросок за броском, бросок за броском я оттачивал технику заброса. Встревоженный вожатый однажды поймал меня во время этих любопытных репетиций побега из тюрьмы.
– Что это ты тут задумал, молодой человек? – поинтересовался вожатый. – Что ты делаешь?
– Не видите – убегаю, – ответил я.
– Не понял, – озадачился вожатый.
– Претендую на роль Бэтмена, – сказал я.
