Одна из палок от папашиных граблей с треском ломается, и я лечу спиной вниз. Голубое небо с белым облаком удаляется от меня. Мои руки молотят воздух, мои ноги бьют в пустоту, и вся моя жизнь проносится у меня перед глазами. Вселенная. Рыбы, плавающие в моих снах. Жевательная резинка. Фрисби. Слоны. Жизнь и творчество Джо Кокера. Макароны. Война. Водные горки. Яичные бутерброды с карри. Все ответы. Ответы на вопросы. И слово, которого я не ожидаю, срывается с моих перепуганных губ:
– Папа!
Мемориальная табличка гласит:
Для Одри Богут прошел семьдесят один год.
Мемориальная табличка рядом гласит:
Для Шоны Тодд прошло семьдесят пять лет.
– Пошли, сейчас начнется, – говорю я Августу.
Мы входим в небольшую кирпичную часовню в центре крематория Олбани Крик. Зима, 1987 год. Прошло девять месяцев после моего великого эксперимента по управлению временем.
Дрищ прав. Это всего лишь время. Тридцать девять минут езды от нашего дома в Брекен-Ридже до крематория Олбани Крик. Двадцать секунд мне, чтобы завязать шнурки на ботинках. Три секунды Августу, чтобы заправить рубашку. Почти двадцать один месяц до выхода мамы. Я быстро становлюсь мастером по управлению временем. Я сделаю так, что двадцать один месяц пролетит как двадцать одна неделя. Человек в деревянном гробу учил меня этому.
Семьдесят семь лет потребовалось Дрищу, чтобы умереть. Он провел последние шесть месяцев, ложась и выходя из больницы, рак заполз слишком во много уголков его высокого тела. Я старался навещать его, когда мог. Между занятиями. Между домашними заданиями и вечерним телевизором. Между моим взрослением и его уходом. Его великим последним побегом.
«ЭПОХА ПРЕСТУПНОСТИ ЗАКРЫВАЕТСЯ», – гласил заголовок в газете «Телеграф», которую отец вручил мне вчера.
«Захватывающая глава квинслендской криминальной летописи закрылась на этой неделе со смертью в Редклиффской больнице Артура Эрнеста “Дрища” Холлидея, 77 лет».
Время остановилось в этой часовне. Ни звука от немногочисленных провожающих в последний путь, стоящих вокруг гроба. Двое мужчин в строгих черных костюмах. Здесь никто не знает друг друга.
Моя рука тянется к карману брюк, и я вспоминаю последние слова из когда-либо написанных мне Дрищом. Он написал их в конце инструкции, которую дал мне перед встречей с таинственным Джорджем и его фруктовым грузовиком.
«Управляй своим временем, прежде чем оно управится с тобой. Твой друг навсегда. Дрищ», – написал он.
Управляй своим временем, Илай Белл, прежде чем оно управится с тобой.
Чиновник крематория говорит что-то о жизни и времени, но я пропускаю все это мимо ушей, потому что думаю о жизни и времени. И затем гроб Дрища уносят.
Все закончилось быстро. Быстрое время. Хорошее время.
Старый мужчина в черном костюме и галстуке подходит к нам с Августом, когда мы выходим из дверей часовни. Говорит, что он букмекер и давний друг Дрища. Говорит, что Дрищ работал у него после тюрьмы.
– Откуда вы, ребята, знаете Дрища? – спрашивает он. У него доброе лицо и дружелюбная улыбка, как у Микки Руни[45].
– Он был нашим воспитателем, – говорю я.
Старик кивает, озадаченный.
– А вы как познакомились с Дрищом? – спрашиваю я человека в черном костюме.
– Он жил со мной и моей семьей какое-то время, – отвечает старик.
И в этот момент я осознаю, что у Дрища были и другие жизни. Другие точки зрения. Другие друзья. Другие семьи.
– Это хорошо, что вы пришли и выразили свое почтение, – говорит старик.
– Он был моим лучшим другом, – говорю я.
Старик улыбается.
– Моим тоже, – сообщает он.
– Правда? – спрашиваю я.
– Да, правда, – отвечает старик. – Не волнуйся, – вполголоса добавляет он. – У человека может быть много лучших друзей, и никто не более и не менее лучший, чем другой.
Мы идем вдоль лужайки крематория, вдоль рядов серых надгробий, образующих мрачные однообразные полосы на кладбище за часовней.
– Как вы думаете, он убил того таксиста? – спрашиваю я.
Старик пожимает плечами.
– Я никогда не спрашивал его.
– Но вы бы знали, не так ли? – продолжаю я. – Я думаю, вы бы это почувствовали. Ваш инстинкт или что-то вроде того подсказал бы вам это.
– В каком смысле – «инстинкт»? – не понимает старик.
– Однажды я был рядом с человеком, убившим много людей, и мой инстинкт сказал мне, что он убил много людей, – говорю я. – Такой холодок вниз по позвоночнику, который мне это сказал.
Старик останавливается на месте.
