Я нашел книжку о разных пауках в папашиной библиотечной комнате и почитал о красноспинных. Там говорилось, что самки таких пауков – это сексуальные каннибалы, которые поедают своих самцов-партнеров, одновременно спариваясь с ними, и это напомнило мне схожие ритуалы некоторых девочек в моей школе. А милые маленькие паучата – сыновья и дочери этих любовниц-убийц – тоже пожирают друг друга, пока проводят около недели в материнской паутине, прежде чем уплыть по ветру.
Одна неделя. Вот сколько хочет мама, чтобы мы с Августом провели в доме Тедди на летних каникулах. Одна неделя с Тедди-крысой. Я бы предпочел остаться здесь, в Брекен-Ридже, с папашей и пауками-каннибалами.
«Какая из планет Солнечной системы имеет больше всего лун?» – спрашивает Тони Барбер в нашем нечетком телевизоре у трех конкурсантов на фоне пастельно-розового с аквамарином задника.
В папаше уже несчетное количество пива и три стакана плодово-ягодного вина из коробки, но он все равно с легкостью побивает всех участников передачи.
– Юпитер! – гаркает папаша.
«Как называется столица Румынии?» – спрашивает Барбер.
«Как называется множество змей в одном месте?» – спрашивает Барбер.
«И теперь для Доски славы вы должны коротко рассказать о себе – кто вы такой», – говорит Барбер игрокам. Он смотрит с экрана прямо на меня. Он обращается ко мне напрямую.
«Мои родители никогда не были настоящей парой. Я младший из их двух мальчиков. Мой старший брат перестал разговаривать в шесть лет, после того, как отец уронил машину с нами с плотины. Когда мне было тринадцать, мужчина, рядом с которым, я думал, мне предстоит расти, был утащен в неизвестность подручными пригородного наркоторговца, маскирующегося под малого бизнесмена, торгующего протезами. А затем, когда я полагал, что дела становятся лучше, моя мать переехала к человеку, который – я уверен – виновен в смерти мужчины, которого я любил больше всех других мужчин на свете. И я “перекати-поле” из смятения и отчаяния; я Илай… кто?..»
Август в нашей комнате, рисует. Маслом на холсте. Он говорит, что может стать художником.
«Как и ваш старик-отец!» – говорит папаша всякий раз, когда об этом заходит речь, стремясь провести связь между часто поразительными, иногда тревожными картинами Августа и своей первой работой в должности ученика маляра в компании «Конец радуги. Покраска домов» в Вуллунгаббе.
Коллекция полотен повсюду в комнате – на стенах, под провисшей кроватью Августа. Он плодовит. Он создал серию картин, на которых рисовал незначительные пригородные сценки с улиц Брекен-Риджа на фоне грандиозных космических пространств. На одной из картин он изобразил наш местный ресторан «Биг Ростер», парящий перед спиральной галактикой Андромеда в двух с половиной миллионах световых лет от Земли. На другой он поместил двух мальчишек с Мак-Киринг-стрит, играющих в крикет на заднем дворе, посреди огромной красной галактики, которая выглядела как кровавая дыра в животе от выстрела из дробовика. Еще на одной картине – тележку из супермаркета «Фудстор», плывущую среди звезд в ста тысячах световых лет от нас, на самом краю Млечного Пути. Он нарисовал папашу в синей майке, лежащего на боку на диване, курящего самокрутку и обводящего имена лошадей в программке, – на фоне безбрежного цветного облака межзвездного газа на самом краю изученной Вселенной, где, по словам Гуса, вся вселенская материя пахнет, как папины пуки.
– Кто это? – спрашиваю я, стоя в дверях спальни.
– Это ты.
Кисть Августа касается крышки от ведерка шоколадного мороженого «Черное золото», которую он использует как палитру для красок. Это я на холсте. Это я со своей фотографии в Нешвиллской государственной старшей школе. Мне нужно подстричься. Я выгляжу, как бас-гитарист из «Семьи Партридж»[53]. Позднеподростковые прыщи, большие дурацкие позднеподростковые уши, лоснящийся от жира позднеподростковый нос. Я сижу за коричневым школьным столом в классе и смотрю в окно, на моем лице встревоженное выражение, а за окном класса – космическое пространство.
– Что это такое?
Там какое-то межгалактическое явление – светящийся зеленый шар, формирующийся среди звезд.
– Это ты смотришь в окно на математике и видишь свет, которому потребовалось двенадцать миллиардов лет, чтобы до тебя добраться, – говорит Август.
– И что это значит? – интересуюсь я.
– Я не знаю, – отвечает Август. – Я думаю, это просто о том, как ты смотришь на свет.
– И как ты собираешься это назвать?
– «Илай видит свет на уроке математики».
Я наблюдаю, как Август добавляет побольше тени на мой кадык, нарисованный масляной краской.
– Я не хочу ехать в дом Тедди, – говорю я.
Касание и мазок. Касание и мазок.
– Я тоже, – говорит он.
Касание и мазок. Касание и мазок.
– Но мы все равно поедем, не так ли? – спрашиваю я.
Касание и мазок. Касание и мазок.
