Август идет впереди меня. В коридоре ковровое покрытие. На серванте у стены – молитвы в рамочках, поднос с четками и ваза с фиолетовыми цветами. Весь дом пропах лавандой. Я буду вспоминать маму через лаванду. Я буду вспоминать маму через молитвенные четки и вертикальные швы деревянных стен, выкрашенных водоэмульсионной краской. Мы проходим первую спальню справа, и там сидит женщина за письменным столом и читает. Она улыбается нам, мы улыбаемся в ответ и идем дальше по коридору.
Август на секунду останавливается перед дверью во вторую спальню. Он оборачивается через плечо и глядит на меня. Я кладу ладонь на его плечо. Мы разговариваем безмолвно.
– Обнимите меня… – шепчет она.
Здесь мы с Августом выше, чем в моем видении. Я забыл о времени. Видение запаздывало, говорило о том, чего уже нет, но не о том, что окажется на самом деле. Мама сидит на односпальной койке, и я помню, как она сидела на подобной койке в Богго-Роуд. И эти две женщины не могли бы быть более разными. Та худшая она – в моей голове; и эта лучшая она – здесь.
И эти обе они – та, которой она теперь будет.
Мама закрывает дверь спальни, и мы никуда не выходим более трех часов подряд. Мы восполняем все пробелы всего этого пропущенного времени. Девочки, которые нам нравятся в школе; спорт, которым мы занимаемся; книги, которые мы читаем; трудности, которые мы преодолеваем. Мы играем в «Монополию» и «Уно» и слушаем музыку по маленькому радио возле маминой кровати. «Флитвуд Мак», «Дюран Дюран», «Колд Чизел» – «Когда война закончится».
Мы выходим в общую комнату на ужин, и мама знакомит нас с двумя женщинами, которые были с ней в тюрьме и которые тоже приходят в себя в этом хрупком старом доме сестры Патриции. Женщин зовут Шань и Линда, и мне кажется, что Дрищу понравились бы они обе. Они обе в майках-безрукавках и без лифчиков, и у них обеих хриплый смех курильщиц, и когда они хохочут, их груди подпрыгивают под майками. Они рассказывают длинные байки о невзгодах жизни в тюрьме, но стараются делать это с достаточно искрометным юмором и добавлять побольше положительных моментов, чтобы заставить нас с Августом почти поверить, что маме там было не так уж плохо. Там были и дружба, и верность, и забота, и любовь. Они шутят о мясе, которое было таким жестким, что от него ломались зубы. Там практиковались шутки и розыгрыши над надзирателями. Там случались амбициозные попытки побега, как у русской бывшей спортсменки, которая безуспешно пыталась перепрыгнуть с шестом тюремную стену. И конечно же, не было более примечательного дня, чем когда сумасшедший мальчик из Брекен-Риджа пробрался в Богго, чтобы увидеться с мамой на Рождество.
Мама улыбается от этой истории, но одновременно она заставляет ее и плакать.
Мы кладем толстый матрас в маминой спальне в качестве постели для себя. Пуфики с дивана в общей гостиной мы используем как подушки. Перед сном мама говорит, что хочет нам кое-что сказать. Мы садимся на кровати по обе стороны от нее. Я подтягиваю к себе рюкзак. Внутри него пятьдесят тысяч долларов.
– Мне тоже надо тебе кое-что сказать, мам, – говорю я.
Я не могу держать это в себе. Не могу дождаться, когда же я ей это выложу. Я хочу поскорее сказать ей, что наши мечты сбудутся. Мы свободны. Мы наконец-то свободны.
– И что же? – спрашивает она.
– Давай ты первая, – говорю я.
Она поправляет мне челку, улыбаясь. Опускает голову. Думает еще какое-то время.
– Давай, мам, ты первая! – настаиваю я.
– Я не знаю, как это сказать, – вздыхает она.
Я легонько толкаю ее в плечо.
– Просто скажи, и все, – смеюсь я.
Она глубоко вздыхает. Улыбается. Улыбается так широко, что заставляет нас улыбаться вместе с ней.
– Я съезжаюсь с Тедди, – говорит она.
И время останавливается. Время идет обратно. Время повернулось вспять.
В Брекен-Ридже нашествие красноспинных пауков. Приятное сочетание температуры и влажности заставляет пауков по всей Ланселот-стрит заползать под пластиковые унитазные сиденья. В мой последний день в одиннадцатом классе нашу ближайшую соседку Памелу Уотерс укусили за жопу, пока она в очередной раз шумно справляла большую нужду с кряхтеньем и оханьем, которые иногда доносятся до нас через забор из ее уличного сортира. Мы с Августом не были уверены, кто больше заслуживал сочувствия: миссис Уотерс или никак не ожидавший подобного кошмара паук, отщипнувший кусочек ее задницы себе на ужин.
