Они с Лайлом украли молоковоз, когда были мальчиками, рассказывает он. Это произошло в Дарре. Они угнали грузовик, пока молочник болтал у порога с мамой Лайла, Линой. И они совершили на этом грузовике бесшабашную прогулку, возможно, это были самые счастливые шесть минут в жизни каждого из них. Лайл высадил Тедди у магазина на углу, прежде чем вернул грузовик, взяв всю вину на себя. Потому что Лайл Орлик был хорошим и порядочным мальчиком, которому предстояло вырасти в пригородного толкача «дури».
– Я скучаю по нему, – добавляет Тедди.
И тут его размышления перебиваются двумя крупными немецкими овчарками, подскочившими с лаем к двери грузовика.
– Привет, парни! – говорит им Тедди, высовываясь в окно. – Идите, познакомьтесь с моими ребятками! – предлагает он нам.
Он выскальзывает из грузовика и играючи борется со своими собаками в своем заднем дворе.
– Этого парня зовут Бо, – говорит он, энергично поглаживая голову одного из псов. Его левая рука тянется пощекотать живот другой собаки. – А этого крепыша – Эрроу.
Тедди с любовью смотрит им в глаза.
– Эти мальчики единственная семья, которая у меня сейчас есть, – продолжает он.
Мы с Августом переглядываемся, безмолвно разговаривая друг с другом.
– Идемте, взглянете на их дом! – зовет он беспечным тоном.
Конура Бо и Эрроу под домом. Это не столько будка, сколько двухуровневая собачья дача на бетонной плите. Деревянные кружевные наличники на окнах и дверях придают ей вид домика, на который наткнулись Гензель и Гретель, блуждая по лесу. Все это построено на сваях-пеньках, и у Бо с Эрроу есть специальный пандус с набитыми ступеньками-перекладинами для лап, чтобы забираться в их утепленный и уютный домик мечты.
– Построил это сам, – сообщает Тедди.
Мы с Августом безмолвно разговариваем друг с другом.
В доме Тедди все идеально в первые три дня нашего пребывания. Мушмула превосходна. Тедди постоянно улыбается маме, чтобы показать нам свою заботу, и покупает для нас мороженое, чтобы завоевать наше расположение, и рассказывает нам анекдоты дальнобойщиков, почти все из которых глубоко расистские и сводятся к тому, что абориген/ирландец/китаец/женщина были найдены застрявшими в передней решетке восемнадцатиколесной фуры. Затем, в четвертый вечер нашего пребывания, мы благодаря Дастину Хоффману все вместе едем на юг. Мы возвращаемся домой из кинотеатра «Эльдорадо» в Индорупилли, когда что-то в поведении Дастина Хоффмана в фильме, который мы только что видели – «Человек дождя», – напоминает Тедди Августа.
– Ты можешь проделывать такие штуки, Гус? – спрашивает Тедди, глядя в зеркало на Августа, сидящего на заднем сиденье.
Август ничего не говорит.
– Ну, ты понимаешь, – не унимается Тедди, – можешь ты сосчитать количество зубочисток в куче с одного взгляда? У тебя есть какие-то особые способности?
Август закатывает глаза.
– Он же не аутист, Тедди, – говорю я. – Он просто охеренно молчалив.
– Илай! – одергивает меня мама, оглянувшись.
В машине повисает тишина на целых пять минут. Все молчат. Я наблюдаю за желтым сиянием придорожных огней. Это сияние разжигает огонь внутри меня, рождая из пламени вопрос. Я спрашиваю ровным тоном, без малейшего намека на эмоции:
– Тедди, почему ты заложил своего лучшего друга?
И он ничего не отвечает. Он просто смотрит на меня в зеркало заднего вида, и он не похож на Элвиса из любой эры, периода, места или ситуации, потому что Элвис никогда не спускался в ад. У Элвиса никогда не было дьявольской фазы.
Тедди молчит еще два дня. Он просыпается поздно утром и тяжело тащится мимо мамы, Августа и меня, едящих за столом кукурузные хлопья, и мама говорит: «Доброе утро», а он даже не поднимает глаз, когда выходит из дома.
Папаша иногда проделывает такое с Августом и мной после того, как у нас случается большая драка в гостиной во время какого-нибудь из его запоев. Он тот, кто ее затевает, он тот, кто продолжает раздавать нам подзатыльники, когда мы пытаемся смотреть «Джамп-стрит, 21», он тот, кто всегда доводит Августа до крайних мер, и он тот, кого Август бьет кулаком в глаз, чтобы получить минутную передышку. И однако нам же потом достается игнор. В большинстве случаев папаша просыпается на следующее утро, оценивает синяки на морде и извиняется. Но иногда он устраивает нам молчаливый бойкот. Как будто это мы засранцы. Как будто это мы виноваты во всем. Долбаные взрослые.
