Я просыпаюсь от солнца и вижу перед собой губы высохшей кефальей башки. Моя голова раскалывается. Я пью из зеленого общественного фонтанчика минуты две, затем раздеваюсь до трусов и купаюсь в кишащей планктоном воде возле пирса. Я приезжаю домой и нахожу Августа сидящим на диване в гостиной ровно там же, где я его вчера оставил. Он улыбается.
– Чего? – спрашиваю я.
Я сажусь перед телевизором. Сейчас перерыв в тестовом матче между Австралией и Пакистаном.
– Как там наши?
Август пишет в воздухе.
Я устал. Мои кости ломит. Я откидываю голову на спинку дивана и закрываю глаза.
Но Август щелкает пальцами. Я снова открываю глаза и вижу, что он показывает на экран телевизора. По девятому каналу идет местный полуденный выпуск новостей.
«Рождество пришло раньше для одной очень особенной семьи из Брекен-Риджа, северного пригорода Брисбена», – говорит ведущая, женщина с пышными черными волосами, покрытыми лаком. Дальше идет кадр – Шелли Хаффман в кресле-коляске со своими родителями возле их дома на Тор-стрит.
– Это же Шелли! – говорю я.
Август смеется и хлопает в ладоши.
Голос диктора звучит на фоне кадров, на которых Шелли и ее родители плачут и обнимают друг друга.
«За последние три года родители четверых детей Тесс и Крейг Хаффман пытались собрать 70 тысяч долларов, необходимые, чтобы превратить их дом в дружелюбное пространство для их семнадцатилетней дочери Шелли, которая живет с мышечной дистрофией. По состоянию на вчерашний день они собрали 34 540 долларов через школьные и общественные кампании по сбору средств. Но сегодня утром Тесс Хаффман открыла входную дверь, и… вот что она там увидела!»
На экране мама Шелли вытирает слезы с глаз, разговаривая с репортером в своем переднем дворе. Она держит в руках коробку, завернутую в рождественскую бумагу.
«Я собиралась в пекарню за булочками, потому что должна была приехать бабушка Шелли, – говорит она. – Я открыла входную дверь и увидела на коврике эту коробку, завернутую в хорошую подарочную бумагу».
На бумаге пересекающиеся ряды конфет и елок.
«Я открываю ее, заглядываю внутрь, а там столько денег! – всхлипывает Тесс. – Это просто чудо какое-то!»
В следующем кадре – полицейский, стоящий в переднем дворе Шелли.
«Общая сумма составляет 49 500 долларов наличными, – говорит офицер со строгим лицом. – Мы все же проводим некоторые расследования касательно происхождения денег, но, по предварительным оценкам, похоже, что эти средства пожертвованы истинным добрым самаритянином с большим сердцем».
Я поворачиваюсь к Августу. Он сияет, шлепая себя по коленкам.
Полевой репортер, стоя за кадром, задает Шелли вопрос:
«Что бы вы хотели сказать тому доброму человеку, который оставил эти деньги на вашем пороге, Шелли?»
Шелли щурится, глядя против солнца.
«Я просто хочу сказать… просто хочу сказать… кто бы ты ни был… я люблю тебя!»
Август поднимается с дивана, торжествуя, и в восторге кивает.
Я вскакиваю и в два длинных шага оказываюсь возле Августа, прежде чем нырнуть ему в область таза и вогнать его в раздвижное окно, выходящее на переднее крыльцо. Окно чуть не разлетается вдребезги от удара затылка Августа. Я наношу шквал апперкотов в его живот и подбородок.
– Ты сраный идиот! – кричу я.
Затем он поднимает меня за пояс и с размаху швыряет на телевизор. Тот вместе с диктором внутри накреняется и соскальзывает с папашиной коричневой тумбы. Персиковая керамическая лампа, стоявшая сверху, разбивается на восемь зазубренных осколков, которые разлетаются по деревянному полу. Папаша выходит из своей спальни.
– Что, черт возьми, тут происходит? – рявкает он.
Я снова бросаюсь на Августа, он бьет меня в лицо с левой и с правой, а я провожу серию беспорядочных ударов в ответ, и тут папаша встает между нами.
– Илай! – кричит он. – Оставь его в покое!
Отец отталкивает меня назад, и я перевожу дух.
– Что ты наделал? – кричу я. – Ты сошел с ума, Гус! Ты долбаный псих!
Он быстро строчит в воздухе.
– Ты никакой не особенный, Гус, – говорю я. – Ты просто шизанутый псих. Ниоткуда ты не возвращался. Нет никаких других Вселенных, кроме этой единственной, и это дыра, каких поискать. Нет там никаких других Августов. Есть только один здесь, и он чертов кретин.
Август улыбается. Он строчит в воздухе.
