Я толкаю и бью его в лицо снизу, но удары не имеют никакого действия. Он ничего не чувствует в этот момент, и его не отпихнуть. Но тут большой серебристый предмет мелькает у меня перед глазами, и я вижу, как этот серебристый предмет входит в соприкосновение с головой Тедди. Что-то теплое, по ощущению похожее на плоть и кровь, брызжет мне на спину. Но это не пахнет кровью. Это пахнет бараниной. Это котел, в котором мы долго томили бараньи ножки. Тедди падает на колени, оглушенный, и Август вновь с размаху бьет его котлом, на этот раз прямо в лицо, и этот удар вырубает Тедди, укладывая его плашмя на жалкий бетонный пол под этим жалким унаследованным домом.
– Выходите на улицу, – спокойно инструктирует нас мама. Она вытирает лицо своей рубашкой, и она внезапно выглядит как воин в этот момент – не жертва, а древний воин-победитель, выживший в схватке, вытирающий чужую кровь с носа, подбородка и ввалившихся щек. Она бежит обратно в дом вверх по лестнице и спустя пять минут выбегает к нам на улицу с нашими сумками и рюкзаком для себя.
Часом позже мы садимся на поезд от Вакола до Нунды. В десять часов вечера мы стучимся в дверь дома сестры Патриции на Бейдж-стрит. Она сразу же принимает нас и не спрашивает, почему мы здесь.
Мы спим на запасных матрасах на веранде сестры Патриции. Мы просыпаемся в шесть утра и присоединяемся к сестре Патриции и четырем женщинам из бывших заключенных за завтраком в столовой. Мы едим «Веджимайт»[54] на тостах и пьем яблочный сок с консервного завода «Золотой круг». Мы сидим в конце длинного коричневого стола, достаточно большого, чтобы за ним поместилось восемнадцать-двадцать человек. Мама молчит. Август ничего не говорит.
– Ну и? – тихонько говорю я.
Мама пьет черный кофе.
– Что «ну и», дружок? – спрашивает она.
– Ну и что теперь? – спрашиваю я. – Теперь, когда ты ушла от Тедди, что ты собираешься делать?
Мама вгрызается в свой тост, вытирает салфеткой крошки из уголков рта. Моя голова разрывается от планов. Будущее. Наше будущее. Наша семья.
– Думаю, сегодня ты переночуешь с нами, – говорю я. Я говорю так же быстро, как думаю. – Я считаю, тебе следует просто поехать с нами к отцу. Папа будет в шоке, когда тебя увидит, но я знаю, что он будет добр к тебе. У него доброе сердце, мам, он не сможет тебя прогнать. Ему это даже не придет в голову.
– Илай, я не думаю… – начинает мама.
– Куда бы ты хотела переехать? – спрашиваю я.
– Что?
– Если бы ты могла выбирать, где жить, а деньги не играли бы роли – где бы ты хотела жить? – спрашиваю я.
– На Плутоне, – отвечает мама.
– Так, ладно – давай где-нибудь в Юго-Восточном Квинсленде, – говорю я. – Просто назови место, мам, и мы с Гусом тебе это обеспечим.
– И как же вы, мальчики, предполагаете это сделать?
Август поднимает взгляд от своей тарелки с завтраком.
Я думаю секунду. Прикидываю в уме.
– Что, если я скажу тебе, что могу найти нам жилье в… ну, я не знаю… в Гэпе? – спрашиваю я.
– В Гэпе? – недоуменно повторяет мама. – Почему в Гэпе?
– Там хорошо. Много «аппендиксов». Помнишь, куда Лайл нас возил покупать «Атари»?
– Илай… – произносит мама.
– Тебе понравится в Гэпе, мам, – говорю я взволнованно. – Он красивый и зеленый, и прямо рядом большое водохранилище, окруженное кустами, и вода в нем настолько кристально чистая…
Мама шлепает ладонью по столу.
– Илай! – строго говорит она.
Она опускает голову. Она плачет.
– Илай, – вздыхает она. – Я никогда не говорила, что бросаю Тедди.
Столица Румынии – Бухарест. Множество змей – клубок. Множество Илаев Беллов – ведро. Коробка. Клетка. Дыра. Тюрьма.
Вечер субботы, 19.15, и папаша дрыхнет возле унитаза. Он обессилел сразу после того, как его стошнило в фаянсовую чашу, и теперь безмятежно спит под держателем для туалетной бумаги; и когда он выдыхает, воздух из его ноздрей колышит три свисающих однослойных листочка, которые трепещут, словно выброшенный белый флаг капитуляции на ветру.
Я сдаюсь. Я хочу быть таким же, как он.
Но сэр Август Невозмутимый не разделяет моего сегодняшнего энтузиазма по поводу того, чтобы, воспользовавшись трудно заработанными наркоденьгами Лайла, – напиться и обожраться до полусмерти.
Мой изначальный план – потратить пятьсот баксов на гастрономическое безумие в забегаловках вдоль Барретт-стрит. Мы можем начать с «Биг Ростер» – целая курица, две большие картошки, две колы, две кукурузы, – а затем двигаться дальше по улице к «фиш энд чипс», китайской закусочной, лавке с «дим-симами» и кафе-мороженому. После этого мы можем завалиться в «Таверну Брекен-Ридж», найти у бара одного из папашиных приятелей-завсегдатаев, Гюнтера, и попросить его купить нам бутылку рома «Бандаберг» для ананасовых коктейлей.
