— Ему вредно перемещаться. Илвес шёл пешком.
— Дворец тоже ему на пользу не идёт.
Когда Марика волновалась, голос у неё становился хрипловатый, глубокий, совсем взрослый. Она нажала Ирвину на нос, как делала в детстве:
— Вот дурак-то, а. Выздоравливай давай.
Ирвин хотел сказать хоть что-то, но в груди жгло и в горле жгло до слёз; острый, шершавый, разъедающий комок как будто поселился прямо в глотке. Он попытался открыть рот, но на губы легла ладонь.
— Пить? Знаю, да.
Ему обтёрли губы влажной тряпкой — раз, два, три; глотать тоже было больно, воды не чувствовалось.
— Это не землю трясёт?
— Нет, это русалочье. Воздух на воду поменял, теперь обратно, ещё простуда. Просто простудился.
Глаза слезились, и воздух царапал глотку. Потом его усадили, поднесли к губам отвар и заливали осторожно, по столовой ложке.
— Ну, ну, глотай. Вот умница, глотай.
В отваре чувствовались мёд, смола, янтарный летний день и что-то горькое, Ирвин не мог понять, что именно.
Он всё хотел сказать: «Не уходи», но колкий хрип в груди и глотке ворочался, царапался, мешал.
— Тише, тише, ребёнок. Всё в порядке. Давай подышим, тихо, будет лучше.
Ему под нос сунули, кажется, кубок с отваром, и Ирвин задышал горячим воздухом.
— Чего ты магией не собьёшь?
— А что сбивать, бронхит? Жар и так схлынет. Он этой магией за последние недели и так наелся по уши, не надо больше.
Пот по Ирвину тёк холодный, липкий; его растирали, ставили тёплые компрессы, потом Шандор всё-таки положил ему на грудь обе ладони и держал, пока они нагревались. Держал и держал, горячие, как печка.
— Тише, давай согреемся. Дыши. Вот так. Тшшш, не отдёргивайся. Ага, ещё немного.
Кто-то постучал в дверь, и Шандор, не оборачиваясь, кинул:
— Позже!
Он сейчас наверняка стоял на коленях рядом с Ирвиновой кроватью и держал ладони то на груди Ирвина, то на шее, то на спине, то на лбу — уже ледяные. Держал до розовых отпечатков, не давал отдёрнуться. Марика тоже крикнула кому-то в двери:
— Господин маг занят! И что они все стремятся в твою спальню.
Ещё отвар, ещё ладони. Липкая настойка, которую Шандор всегда разбавлял водой, потому что иначе Ирвин пить отказывался. Свет режет глаза, а вот перестал — Шандор задёргивает шторы.
И сидит у постели, прямо на полу: шуршит бумагами, трогает лоб, опять шуршит бумагами. Подносит воду и снова отвары и чувствует, когда Ирвин просыпается. Один раз Ирвин проснулся оттого, что кто-то натянул на него носки с чем-то жгучим; ступни наконец согрелись. В другой раз на груди горели не две Шандоровых ладони, а как будто сразу десять, и Ирвин потянулся оттолкнуть, снять, но его поймали за руку.
— Терпи, дитя моё. Я понимаю, жжётся. Ничего, ничего, десять минут ещё.
Шандор гладил его по волосам, обтирал, укладывал снова в постель, накрывал шубой и вполголоса рассказывал всякие вещи. Иногда Ирвин засыпал так глубоко, что даже забывал, что они поссорились.
Тьма наплывала волной, закручивала в воронку, уходила и оставляла совсем без сил. После неизвестно какого отвара и тёплого воздуха Ирвин пришёл в себя настолько, чтоб открыть глаза и не зажмурить снова.
Шандор сидел рядом. Он даже стул не двигал никогда — на полу, у кровати, и засыпал так же, откинув голову Ирвину на одеяло. В этот раз он сказал:
— Привет. Получше?
Как будто Ирвин был одним из многих, из десятков тех, кому Шандор помогал просто потому, что был собой.
— Почему ты такой?
— Какой такой?
Он не смотрел на Ирвина — перебирал бумаги. И комната была другая, не домашняя — не дерево, а камень. И окно под потолком.
— Где мы?
— Это дворец, я тут работаю.
— Ты отвезёшь меня домой?
— А ты захочешь ли?
— Ты специально, да?
— Что специально, Ирвин?
Он протянул кружку с чаем:
— На-ка, выпей. Сможешь вставать сам — тогда и поговорим.
Ирвин попробовал встать, как только Шандор отвернулся, и чуть не упал обратно на кровать. Пошатнулся, но устоял.
Шандор сказал:
— Нет, это не считается, давай обратно.
И сел на край кровати. Приносил чай, потом бульон, кормил, поил, провожал до умывальной, и всё это с отсутствующим видом, как будто его всё это не касалось.
— Шандор!
— Ага?
— Ты почему не шутишь больше?
— А что, должен?
— Шандор!
— Я весь внимание.
— Ну извини меня!
— О, это что-то новое. За что, скажи?
Он уселся на край кровати, как обычно, но впервые посмотрел не как будто записывал мысленно «всё в порядке, глаза не блестят, дышит хорошо», а просто посмотрел.
— Что я ушёл к русалкам.
— Ты имеешь право.
— Что я кричал на тебя.
— Ты часто кричишь, это не новость.
— Что я пнул кошку.
— Да?
— И сказал, что та женщина на кухне идиотка и ты должен пойти ко мне. Я испугался.
— А чего, скажи на милость?
— Что ты меня превратишь в кошку. Ты же обещал, ну, тогда, когда я бросил камнем в голубя на площади. И ты спросил, помню ли я, что ты обещал. Я хотел объяснить. Я злился, я весь день тебя не видел, и ты на кухне с этой, и тут кошка под ноги.
— Кошка чем виновата?
— Превратишь меня?