А я думала — вам легко говорить, вы ведь уйдёте. Когда мир обновляет свою историю, как будто сбрасывает кожу, — нужна жертва, и Катрин вызвалась быть жертвой, уйти за горизонт событий, а Шандору не сказала. Я смотрела на них и думала — не вам решать. Не вам решать, кому где жить, как делить реки, как объяснить русалкам, что нельзя топить людей и нет, даже для смеха звать нельзя, пока вы водите хоровод, человек задохнётся, и наоборот — нельзя тащить русалку в цирк, и замуж нельзя, ты её почти обязательно разлюбишь, и она же потом не вернёт хвост; миры так просто никогда не совмещаются, и уж тем более это было не решить на одной ярости. Я говорила Шандору: да, Арчибальд дурак, он делал с тобой полную ерунду, да, так совсем нечестно, он ошибся, но это даже не вопрос прощения, потому что нельзя простить, если человек не понял, что творит. Я говорила: он дурак, прости его. Я не знала, как лучше говорить, я хотела, чтоб Шандор жил сам по себе, а не всю жизнь вспоминал свои дни в подвале. Катрин всё ныла, разливалась соловьём, король умирал, Яна психовала, я боялась, что Шандор сделает какую-нибудь глупость. Ходила в подвал и сидела на каменном полу до красных отпечатков на коленях. Говорила:
— Сделай, чтоб ничего не рухнуло и все остались живы, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
Сама не знала, к кому обращалась. Ко дворцу, которому уже столько людей отдали кровь? К создателю, в которого не верила? Однажды Арчибальд сказал: «Помоги мне избавить его от иллюзий» — и велел причинить Шандору боль со всей дури магической, как я умею. Я причинила наполовину, и Арчибальд говорил: «Смотри, она послушна моему приказу, она даже не спрашивает, в чём ты виноват, ну о какой душе тут можно говорить», а Шандор говорил: «Ну вы же сами их жалеете» — и ещё, мне: «Ты не расстраивайся, я понимаю, что приказ». А потом Арчибальд сказал: «Ответь ей, ответь, вижу ведь — хочешь, я велю даже не дёргаться», а Шандор сказал: «Не хочу, мир есть любовь» — и ещё сказал: «Бедная». Позёр. Встал с пола, шмыгнул носом и ушёл, глаза слезились — я умела делать больно. Вот тогда я, наверное, и решила, что больше никого не буду мучить и что Шандор, конечно, сумасшедший, но я всегда за него, потому что таких нет больше.
В тот день я не смогла его спасти. Катрин сказала: «Пора». Илвес сказал: «Да он струсит, там мякиш, а не стержень». Катрин сказала: «Кто бы говорил про мякиш, ой». И я не поняла, о чём они. Я не знала, что он и Арчибальд снова окажутся в подвале и что Катрин с ним не пойдёт — будет умываться, и потом оправлять кружева на новом платье, и чертить в воздухе над спящей Яной охранительный материнский знак. Они надеялись — Шандор разрушит мир и на его месте окажется другой, лучший, история сменится весёлой, новой, правильной, но вот беда — в весёлые Шандор не умел верить. Мы все стояли у входа в подвал, Илвес показывал картинку того, что внутри, он умел такое — и я слушала разговор и думала: «Дурак». Или нет, оба дураки. Как ненавижу. История должна смениться, сказал Илвес, а я сказала — отойди, а то ударю. Катрин ушла, потому что для смены истории всегда нужна жертва, и потому что в новом мире для неё не было места, и потому что, может быть, скучала по мужу. «Я как туфля, оставшаяся без пары». Король бы вряд ли оценил сравнение с туфлей.
Я так хотела, чтоб меня завалило вместе с ними, с Шандором и Арчибальдом, но Илвес заорал: «Ты куда, дура, ты так не воскреснешь!» — и удержал, идиот, и дворец весь трясся, а потом опустилась темнота, резко, как заслонка. А потом оказалось: я проснулась, и в этой новой истории Арчибальд правит давно и законно, а Шандор вовсе неизвестно где. Такой расклад. Потому что мир не меняется на одном желании и на двух жертвах добровольных и одной невольной. Я помнила прошлое из нынешней истории и прошлое из предыдущей, и изо всех сил старалась их не перепутать. Илвес говорил:
— Но история так и так сменилась бы, это случается раз в эпоху, мы подтолкнули просто!
— Подтолкнули, да?
— Мы думали, он правда верит, а он что?
— Обвини Шандора, конечно. Верит он не так.