— Ещё раз увижу, что ты хоть в кого-то целишься, кто не может ответить, превращу в него же на день.
Я вспоминаю ещё:
— Айда в сад.
— Не хочу.
— Хочешь не хочешь…
Ты вздыхаешь, качаешь головой, как будто бы потрясён моей несознательностью. Идёшь ко мне, худой, совсем молодой, и я отбегаю — мы в холле первого дома, и я пячусь на кухню, на тусклый дневной свет, потому что так путь получается длиннее.
— Нет, ну кто не хочет учиться, с тем я даже не знаю о чём говорить.
Ты делаешь рывок вперёд — я, как всегда, не успеваю увернуться, — сгребаешь меня в охапку и принимаешься щекотать.
— Кто не хочет учиться, а? Кто, кто не хочет?
Я первым начинаю хохотать, но и ты фыркаешь, и глаза у тебя тёплые. Ты всегда мастерски меня отвлекал — и от учёбы, которую честно по второму разу проходил со мной и которую я бы не осилил сам, и от болезней — всегда отхлёбывал первый глоток микстуры или самый последний и морщился так, что я начинал смеяться, даже если век толком поднять не мог. И от вечной смутной тоски — я хотел, чтобы всё было по-моему, но не знал, что именно всё, а ты меня обнимал, тормошил, ерошил волосы, кружил за руки, щёлкал по носу — и я забывал, что вообще хотел печалиться. До сих пор, стоит мне забыться, я вижу обитель, и тогда, в детстве, она тоже подступала — озеро, бесплодный остров в середине, гладкость камня. Я говорил:
— Хочу, чтоб ты молчал.
Ты говорил:
— Нос не дорос ещё приказывать.
И улыбался. Я мог сказать всё что угодно, — ты бы фыркнул, щёлкнул по носу и обнял. Марика говорила:
— Я б за такое врезала.
— Ребёнку? Не смеши. Он просто проверяет, обниму ли.
Это сейчас я выяснил, что тебе говорили: меня обучить вовсе невозможно, меня обучишь — я тебя же и убью и, наконец, я буду уметь мизер, честней даже не начинать. С точки зрения жителей рек и долин, я до сих пор глухой и слепой, да и с твоей тоже, но, как человек, я собой горжусь. Тобой. Собой. Нами обоими. Тебе я благодарен.
— На что смотрим?
— На птицу!
— Нет, Ирвин, птица улетит. Любая птица. Давай сначала что-то неподвижное.
— Мы уже в прошлый раз так делали!
— А сможешь повторить?
Обычно я не мог, но если мог, ты смеялся от радости, «вот это да», и я повторял ещё и ещё. Но в тот раз я в итоге выбрал одуванчик, и началось:
— Какой он?
— Жёлтый!
— А ещё?
— Пушистый!
— А проведи рукой?
— Пушистый, липнет!
— Щекотно?
— Да!
— След на ладони оставляет?
— Да!
— Стебель белый на слом. Сок едкий, если на руку — коричневый. Листья какие?
— Как резные!
— Да, резные. На что похоже?
— На цыплёнка! На ребёнка! Как когда Марика морщит нос, когда ей весело!
Нужно было: рассмотреть, описать, запомнить, зажмуриться и представить. Сперва ты держал меня за руку, потом накрывал мою своей, потом и вовсе прятал руки за спину и говорил «давай сам», и я представлял эти одуванчики, листочки, ветки, шишки, жёлуди, соцветья — всё, что можно было найти в саду и вокруг, — и выдёргивал из небытия их отражения, которые оставались в моей голове. Маг должен быть внимателен к тому, что видит. Я ненавидел быть внимательным, но ты настаивал:
— Сколько сегодня на столе зелёных стёкол?
— Где на полке стоит корзина, справа или слева?
— Сколько у кошки когтей?
— Хлеб присыпан мукой густо или едва-едва?
Ты задавал мне тысячи вопросов, протягивал мою руку, и дотрагивался, и прислонял к моей щеке: холодное, тёплое, липкое, шершавое, железное, деревянное, пуховое. Мир раскрывался вширь и внутрь, прожилками, я ненавидел сосредотачиваться, но ты не отставал, поэтому сейчас над залом идёт вишнёвый дождь, и все речные и долинные преклоняют головы. Я думаю: я дарю тебе свободу.
Не думаю, что она тебе нужна.
— Нахрапом мы ничего не добьёмся.
— Да, а чем добьёмся?
— Ты помнишь, как закончилось в прошлый раз.
— Он был сто лет назад!
— Илвес, — Шандор ходил по кухне туда-сюда, — ты путаешься в человеческих годах. По нашим меркам, прошло не так много времени. Если бы всё это можно было решить силой, поверь, я бы решил.
— Ты не пытаешься!
— Я попытался один раз. Напомнить, что вышло?
— А тебе рассказать, как у нас нынче? — Илвес вскинул голову, и Шандор замер. — Нет, тебе рассказать? Сегодня девочки сидели на камнях, чесали волосы. Скоро начнут топить корабли, как тебе понравится? Я не могу их больше сдерживать, я, знаешь, не двужильный. А в лесах, говорят, всё ещё хуже, потому что лесной маг делает что? Правильно, пребывает во дворце, а потом мчится сюда, чтобы тут тормошить своего мальчишку, который ни о чём понятия не имеет!
Ирвин, конечно, тут же вклинился:
— О чём я не имею?
У него в последнее время сделался звонкий, новый голос и походка чуть-чуть враскачку, расслабленная, будто он был уверен, что всё живое пропадёт с его дороги, стоит ему шевельнуть пальцем. Марика фыркала:
— Весь в мать, один в один.
Ирвин отдёргивался:
— Что ты о ней знаешь!
Он стал неловким, нервным, вечно злым и смущённым одновременно; наверное, это значило — подросток, уже можно начинать, но в голове у Шандора всё билось: один шанс.
— О чём понятия я не имею, Илвес?
Илвес одними губами сказал что-то непечатное и махнул рукой:
— Да ни о чём, это я так.