Илвес тоже качался между долгом и привязанностью, но он увидел Ирвина недавно, а Шандор его всё-таки растил.
— Тебе придётся выпустить его в мир, — сказала Яна недавно, — мама бы разозлилась. Очень страшно.
— Что страшно?
— Всё. Что будет, что не сбудется. Как будто вижу всё и ничего одновременно.
Яна давно видела обрывки будущего и несбывшегося; сам Шандор так не умел. И теперь медлил, хотя, возможно, в этом и была ошибка. Ирвин смотрел огромными глазами, как всегда, когда Илвес заводил речь о чём-то важном. Какая разница, сегодня или завтра? Любой момент худший. Нарочно ровным, скучным голосом Шандор спросил:
— Ирвин, скажи, ты хочешь во дворец?
Тот вскинулся:
— Где правили мои родители? Ещё бы нет.
— Ты что, вырастил мага втайне от меня? Ты говорил, он умер ещё в детстве. Ты всё это время мне врал? Как ты умудрился?
Я, вообще-то, тоже там стоял, и я привык, что меня замечали, но твой опекун смотрел только на тебя. Мы представились в общем зале, тронном зале, и я успел разглядеть свою сестру в чёрном и золотом — она, кстати, мне даже не кивнула, — и, пока ты говорил:
— Это мой воспитанник, он же наследный принц, он же мой ученик, — я всё смотрел, как у сестры дрожит жилка на шее.
Дворца я не узнал. Так долго ждал, пока окажусь в старых коридорах, вспомню статуи, мимо которых столько бегал маленьким, посмотрю на портреты, на мебель, ковры — но ничего не отозвалось. Когда мы уходили, Марика сказала:
— Чем бы ни кончилось, я сегодня напьюсь.
И ты не ответил: «Марика, опять ты», а сказал:
— Может быть, я тоже найду способ забыться.
— А мне? — Я подумал, что, раз уж ты такое говоришь, надо ловить волну: — А мне можно забыться?
Ты взглянул на меня, будто забыл, что я ещё тут:
— Вырастешь — и пускай Марика учит тебя пить, я сам не умею. Но ты ссоришься с ней вечно.
— Я не буду!
Да мы и ссорились-то не всерьёз. Вещей я не брал: ты сказал, там, во дворце, уже всё есть. Получалось, что меня ждали, но тогда я не мог понять зачем.
Переноситься сам я до сих пор не умел, во всяком случае, в незнакомые места, поэтому ты взял меня за руку, как обычно. Мы оказались почти сразу в тронном зале:
— Я представлю тебя своему опекуну. Бывшему, но это пока детали. Ты ему ничего не должен, если что.
И пошёл незнакомой мне, почти танцующей походкой, будто на всё тебе было плевать и на меня тоже плевать. На нас оглядывались, но на тебе как будто бы боялись задерживать взгляд.
Твой опекун, сидя по левую руку от моей сестры, сказал:
— Приветствую вас обоих.
Сестра была в короне, но трон твоего опекуна казался выше. Оба располагались на помосте, и мы стояли у подножия, не поднимаясь.
Ты вдруг взял меня за руку и улыбнулся:
— Простите, а не повторите ли ещё раз?
— Я говорю: отдай мальчишку мне, что непонятного? — Люди в зале, кажется, слышали что-то совсем другое, переглядывались, некоторые захлопали. Только сестра села ещё прямее, плечи дрогнули. — Охота была столько лет возиться. Раз ты в итоге притащил его ко мне, значит, у вас ничего не вышло? И немудрено, — твой опекун поморщился, как будто бы пытался вспомнить дурной сон, — многого ли добьёшься вечным потаканием. Ирвин, иди сюда.
Я ещё не успел опомниться от того, что кто-то, кроме тебя и, ладно, Марики и Илвеса, вообще осмелился что-то мне велеть, как ты сказал:
— Простите, вы не поняли. Я привёл его потому, что всё получилось.
Ты говорил с ним, как будто жалел, и это сбивало с толку. Как будто ты знал что-то очень хорошее, а он не знал. Как будто ты чем-то владел, понятным только тебе. Даже я любовался, хотя я тебя такого видел сотню раз, но этого как будто перекосило:
— Снова эти твои идеи.
— Всегда были.
— Она же поднимала на тебя руку. На что тебе ребёнок женщины, которая тебя не уважала?
— Это к делу не относится.
— Да она ноги вытирала об тебя, — он говорил действительно с недоумением, — пересказать, что она говорила?
— Да я знаю, — ты улыбнулся на этот раз криво, но всё-таки это была ещё улыбка, — вы можете ещё раз пройтись по всей моей несостоятельности, если вам станет легче, только это не сработает.
— Это потому, что у тебя не может быть своих детей?
— Считайте так.
— Из желания насолить мне? О, я впечатлён.
В зале, кажется, заиграла музыка: люди разбились на пары, закружились, и только мы с тобой всё стояли у помоста и ничего не слышали, кроме опекуна. Сестра застыла. Я спросил:
— Шандор, что с ней?
Ты вздохнул. Это всегда значило, что я не вовремя, но я дёрнул тебя за куртку, будто в детстве:
— Шандор!
— Яна видит плохие вещи, — негромко отозвался почему-то не ты, а опекун, — из-за того, что твой учитель пошёл против порядка вещей. Для всех будет лучше, если он позволит мне его исправить.
— Не-а, не будет лучше. — Когда ты так уверен был, что прав, рядом с тобой будто играла музыка. Казалось, ветер треплет тебе волосы и ты стоишь на палубе корабля и всматриваешься вдаль. Таким ты был, когда заставлял меня учиться, и я орал на тебя, а ты улыбался. — Ни Яне, никому. Вы сами знаете.
— Отдай его мне.
— Он не моя собственность.
— И тем не менее только ты сейчас стоишь между его волей и мной. Отдай мне.
— Нет.