– Не обольщайся. Мучила она тебя по его приказу.
– Нельзя заставить человека разом отречься от всего, что он помнит и к чему привык. Так вот, он хочет, чтобы я ей отомстил, а я не собираюсь мстить.
– Кто б сомневался.
– Я хочу, чтобы он от нас отстал, поэтому я назову её женой, а потом выкуплю.
– Ну что ж, я помогу. – Катрин смотрела в сторону, на тусклое небо; костюм мужской, а сидит всё равно по-дамски, боком. – Да не дёргайся, и правда помогу. Скажу – торжество любящих сердец. Почему нет? Наиграешься – тогда поговорим.
Ты бы сказал, что Марика не игрушка, но Катрин бы не поняла. В нынешнем бесконечном лете Ирвин никак не мог доесть свою похлёбку.
Ирвин проснулся оттого, что Марика сказала:
– Посмотри, он спит.
– Нет, – Шандор поёрзал, пытаясь устроиться поудобнее, – он притворяется. Ирвин, ты же притворяешься?
Пахло костром и холодом, и Ирвин уже не хотел забиться в щель от этих запахов, как утром. Он вспомнил, как днём, после того как их развязали и Марика повисла на Шандоре и не отпускала, и так он с ней, висящей, и ходил по лагерю, после того как Шандор уломал-таки черноволосую показать ему руку и снял боль, – как после этого Марика вдруг сказала:
– Смотри, да у него же голова как будто кружится.
Ирвин хотел сказать, что всё в порядке, но не смог, словно его накрыли чем-то тёплым и тяжёлым.
– А, длинный день. Не обращайся к людям в третьем лице, душа моя, это невежливо.
– Ну да, ну да. В клетке жила всю жизнь и ничего не знаю. – Марика снова сделалась опасной, взрослой, но тут же улыбнулась и сказала: – Извини, Ирвин, я всё путаю мишени.
Ирвин хотел спросить, что такое мишени, но Шандор приподнял его легко, как маленького, и уложил головой к себе на колени.
– Спи, длинный день. Я разбужу, когда начнётся.
Ирвин пытался было встать, но мир и правда плыл и всё сливалось: сосны, нож, верёвки, Марика… Он попытался вырваться в последний раз, потому что хотел решить сам и странно было с кем-то быть настолько близко, но Шандор удержал его одной рукой:
– Кому-то придётся столкнуться с ограниченностью собственных сил. Спи, всё в порядке.
Ирвин уснул, всё ещё чувствуя на плече тяжёлую руку, а вот теперь проснулся, но вставать не хотел. Поэтому ничего не ответил и не шевельнулся, пусть Шандор с Марикой болтают о своём, а ему, Ирвину, лень открывать глаза.
– Ишь разморило. – Шандор рассеянно пригладил ему волосы.
– Ты с ним чего как с маленьким?
– А ты не видишь, как он себя ощущает? Ему шесть.
– Ты ему рассказал?..
– Нет, пока нет. Всё узнается в своё время.
– Ненавижу. Всегда так говоришь, а потом исчезаешь, или умираешь, или ещё что.
– Нет, на этот раз не умру.
– Чем поклянёшься?
– Могу памятью Катрин.
– Вот уж в каких я клятвах не нуждаюсь. Ты дурак, да?
– Ну знаешь ли, если на то пошло, то тебя кто просил сюда являться?
Ирвин заёрзал в полусне: неправильный голос, Шандор никогда таким не говорил.
Марика ответила тихо, но тоже как-то яростно, не как обычно:
– А потому что: куда ты пойдёшь, туда и я пойду, где ты заночуешь, там и я заночую, и где ты умрёшь, там и я буду похоронена.
– Чудовище, – в голосе Шандора была такая смесь тоски и нежности, что Ирвину на миг показалось: так не может быть, это что-то не то, что-то ужасное, знакомое, и он сейчас…
А Шандор повторил:
– Чудовище. Нельзя мне говорить такие вещи.
И потянулся к Марике прямо через Ирвина. Ирвин хотел открыть глаза и посмотреть, но сон разлился по телу новой тёплой волной, и собственная голова вдруг показалась неподъёмной. Шандор снова замер и только тихо отбивал пальцами ритм на его плече.
Когда Шандор вдруг вывалил на нас свободу, о которой мы даже не просили, две трети сразу разбежались кто куда. Дают – бери, бьют – беги, и никто из нас не сомневался, что второе в нашей истории – дело времени. Мы бежали заранее, чтоб потом вернуться. Я два дня настораживала Шандора непривычно задумчивым лицом, а потом пробралась к архиву и сбила замок. По идее, нас должны были записывать, в том числе – из каких семей изъяли. Я листала подшитые странички, фыркала над характеристиками вроде «независимая умеренно до опр. черты» и хрустела огурцами, которые Шандор мне туда молча принёс («Лучше бы пива». – «Тебе ещё рано»). Потом я долистала до начала и обнаружила мамино заявление. Там значилось: «Отдаю свою дочь, Марику Р., находясь в здравом уме и твёрдой памяти».
У матери были: серый шерстяной платок, нервные чёрные глаза и тихий голос. Не знаю, как её заставили написать «дочь», она всегда хотела сына, и я была сыном. За окном прогремел первый гром, я задвинула опустевшую тарелку под стеллаж и закрыла глаза.
Хотела мальчика, а вышла девочка.
