– А давайте сбежим через восточный ход и пожарим в золе перепелиные яйца.
И я говорю:
– Давай.
Обычно Шандор всегда знал, где Ирвин, – держал за руку, или наблюдал, или подбадривал, или говорил: «Эй, нет, сюда мы точно не идём. Слёзы полезны. Да, очень грустно, понимаю, что же делать». Но сейчас они снова поравнялись с Марикой, а это значило, что они будут разговаривать, а это значило – сколько-то минут Ирвин может делать всё что угодно. Он мог сорваться в бег по лугу, или нарвать клевера и пастушьей сумки, чтоб потом сразу выбросить, чего Шандор не одобрял, или свалиться в реку. Это было весело – в прошлый раз Шандор сам его спихнул, потому что Ирвин полчаса хотел зайти, но боялся. И сам запрыгнул следом, тоже в одежде, только ноги босые, и они вместе шли по дну и искали речные камешки, и Марика кричала:
– Дураки вы оба! – и не понять, сердилась или нет.
Они и сейчас шли вдоль этой реки. Шандор огибал людные места, и из-за этого, насколько понял Ирвин, их путь всё длился и никак не мог закончиться. Поэтому Марика с Шандором и спорили. Светило солнце, и Ирвин опять шёл босиком, подвернув штаны, и думал – вот бы поймать на руку кузнечика. Он уже выучил: кузнечика, капустницу, коршуна, махаона, трясогузку, белку, полёвку, как кидать речной камень, чтобы он подпрыгивал, как дышать, чтоб уставать медленнее; дуб, клён, осину, берёзу, ромашки – и даже лотосы однажды в озере застал («Посмотри, они на ночь закрываются»). А январь, февраль, март, апрель и прочие он и так знал. И понедельник, вторник, среду. Солнце было ласковое, мягкое, не как в обители, – не выжигало белизной всё, что ты видел, а будто подтыкало одеяло, и дни тянулись один за одним, похожие, непривычные и прекрасные. Ирвин учился лазить по деревьям, и плести венки, и сидеть неподвижно, чтоб не спугнуть рыбу. А если Марика считает, что он боится ящериц, то он давно нет, он пустил одну себе на запястье, и она грелась там целых десять минут!
А облака бывают: кучевые, перистые, слоистые, слоисто-дождевые. А к диким пчёлам лучше не соваться. Ирвин теперь любил смотреть вокруг и ещё больше любил, когда Шандор объяснял, а не любил – когда они с Марикой ссорились. Вот как сейчас. Ирвин хотел сбежать, не слушать – и не мог не слушать.
– Сколько ему на самом деле?
– Лет тринадцать? Я не знаю, как именно в обители идёт время.
– И вечно ты уходишь от ответа. Ты собираешься все семь лет вот так бродить?
– Дай человеку хоть слегка прийти в себя.
– Человек – это ты или ребёнок? Потому что в мои тринадцать меня никто не водил за руку по мягкой сказочной лужайке. Мы кругами ходим!
– С твоего позволения я не буду уточнять, кто меня и куда водил в мои тринадцать.
– Ты обиделся?
Шандор молчал, и Ирвин только хотел дёрнуть его за рукав, как Марика сказала:
– А там, вообще-то, Яна ждёт.
– Она меня ненавидит.
Марика покачала головой, а Шандор сказал, как всегда, не оборачиваясь:
– Да, Ирвин, извини. Ты что-то хотел?
Ирвин хотел спросить, когда привал и будет ли Шандор разжигать костёр, но спросил вдруг другое:
– Кто такая Яна?
– О, – ответила Марика и посмотрела на Шандора с таким внезапным торжеством, будто обыграла, – о, Яна, Ирвин, это старшая твоя сестра, которая осталась с нами, когда Шандор…
– Марика.
– Что? Прикажешь замолчать?
Шандор вздохнул.
– Я расскажу тебе про Яну, – сказал, медленно превращаясь в себя прежнего, – но попозже. А пока видишь вон те ягоды?
– Ты беспощадна к людям, – говорила мама, и я не знала, что ей отвечать. Мы сидели в малой гостиной – после переезда только она нам и осталась, чтобы видеться и не вторгаться в комнаты друг друга. Я не любила в ней бывать, и мама это знала. Мне было пятнадцать, меня бесили собственные волосы, густые, пышные, отец смеялся, говорил «русалочьи», но ведь не он расчёсывал их каждый день и не он тратил воду. Мёрзли руки, потому что подогревать мне было лень, а служанки от нас сбежали. Все сбежали, кроме питомцев Арчибальда – Марики, других и новой маминой собачки по имени Шандор.
Мать вышивала. Она это не любила и именно поэтому делала лучше всех – легко, небрежно, какими-то даже успокаивающими движениями она за эти вечера вышила целое поле васильков, пока я думала, кого сильнее ненавижу. И что надо отрезать волосы. И что Шандор – дурак и нельзя ставить на него.
Я говорила:
– Он слишком тебя любит, чтобы быть полезным.
Я говорила:
– Ты его уже сломала.
Я говорила:
– Он слюнтяй, мама, это не имеет смысла.
И вот тогда моя мать, которая недрогнувшей рукой сворачивала шею курицам на кухне, которая позволяла отцу целовать себя только по воскресеньям якобы в честь праздника и которая свою историю расценивала как шанс повыгодней себя продать, вдруг сказала с тревогой:
– Ты беспощадна к людям, меня это беспокоит.
