– Ты скоро поймешь, что я права, – улыбается она, стряхивая крошки с губ. – Попомни мои слова.
Но как это вообще сделать? Попомнить слова, я имею в виду. А еще я уверен: никогда, ни при каких обстоятельствах не произойдет то, что она предложила. Я стою в ванной в раздумье и промокаю внутреннюю сторону щеки ватным шариком. Час назад Грейс предложила какую-то просто запредельную, невероятную шизу. Даже если я узнаю адрес Большого Дейва, не думаю, что нас ждет успех. И не могу же я опять брать справочник! В прошлый раз это стоило мне целого часа уборки.
Я достаю изо рта ватный шарик; он немного склизкий. И еще на него, кажется, налипли крошки от попкорна. Да, такого по телевизору не покажут. По телевизору они вечно берут образец ДНК, но в нем никогда не оказывается вкусняшек с киносеанса. Я собирался положить шарик в пластиковый пакет и спрятать в надежное место. Никогда не знаешь, когда потребуется предоставить ДНК для доказательства того, что твой отец – телезвезда. Если дело дойдет до суда и мне придется предъявить ватный шарик в качестве доказательства?
О б в и н е н и е. Милорд, ДНК этого мальчика не совпадает с ДНК Малкольма Мейнарда.
З а щ и т а. Возражение! Я думаю, вы увидите, что мы на все сто процентов уверены, что совпадает. Он его сын.
О б в и н е н и е. Этот ватный шарик лишь доказывает, что мальчик наполовину состоит из попкорна со вкусом тоффи.
З а щ и т а. Думаю, если вы как следует пережуете факты, то увидите, что вы правы.
Я смеюсь и кидаю комочек с налипшим попкорном в сторону мусорной корзины. Промахиваюсь и вздыхаю, пытаясь поднять его пальцами ног. Когда это не получается, я наклоняюсь, хватаю шарик и пихаю его в корзину рядом с какой-то пустой упаковкой. Что-то на ней приковывает мой взгляд, и я достаю ее, чтобы хорошенько рассмотреть.
Это тест на беременность.
Хотя у Грейс и круглый живот, он был таким и раньше. Мешковатая футболка с фиолетовой надписью «Хорошие девочки отправляются в рай, а плохие – куда захотят» не позволяет разглядеть поближе.
– Куда это ты таращишься? – шипит Грейс, развалясь на диване, как ленивая морская звезда. – Если на мои сиськи, то я расскажу маме.
Прощай, второй пункт из списка. Мне нельзя просить о новой сестре, которая бы не говорила гадостей, когда моя старая беременна и нуждается в помощи.
Приходится импровизировать:
– Я читал слоган.
– А, это, – говорит она и вытягивает ткань. – C’est[13] клево, а?
C’est не клево! Вообще не клево, ведь французские словечки не избавят мою сестру от беременности. Я снова задерживаю взгляд на животе Грейс, но она кладет на него руку и загораживает мне вид. Другой рукой она подбирает пульт и переключает каналы.
– Да вы поглядите, кто явился! – стонет Грейс. – Нам что, вообще нигде от него не скрыться?
Появляется папа, болтая что-то о ситуации на дорогах. Он говорит, чтобы мы объезжали развязку на МакНэбе, где, к несчастью, случилась авария, а также не выбирали тоннель Милтон. Под глазами у него фиолетовые полумесяцы, а когда он говорит, из-за левого уха выбивается тонкая прядь серебряных волос. Время от времени он размахивает руками над просторами своего пустого рабочего стола. Потом рука возвращается на место, и папа прокашливается.
– Ну и зачем делать его своим героем? – спрашивает Ниндзя-Грейс. – Он же никто.
Я качаю головой:
– Он звезда. Только посмотри на него.
– Нам не нужна звезда, нам нужен папа.
Иногда спорить с Ниндзей-Грейс просто невозможно: вы целую вечность размышляете над гениальным ответом, а у нее уже готов новый, еще гениальнее вашего. Беда в том, что Грейс по-своему права. Конечно, увидеть папу по телевизору – это нечто, но я пришел к выводу, что пусть бы он лучше занимался нормальными делами: забирал меня из школы, играл в футбол на местном стадионе…
Папа трясет головой и одаривает нас такой широкой улыбкой, словно запихнул в рот целую дольку арбуза. Он говорит, что хотел бы представить нам восхитительную девушку, которая расскажет о погоде. Будто бы он видел парад девушек, рассказывающих о погоде, и эта оказалась самой лучшей.
– Она так прекрасна, – говорит он, – что я взял ее в жены.
Мы с Грейс в ужасе переглядываемся.
– Барабанную дробь, пожалуйста.
Никакой дроби не последовало, но мое сердце стучит так, что вполне ее заменяет.
– Поприветствуйте Барбару-Энн Мейнард!
Камера переходит на женщину, что стоит рядом с огромной картой.
Мои глаза увеличиваются до размеров вареного яйца, зажатого в тиски. Грудастая Бэбс разряжена, как красивая божья коровка: на ней красное платье в черный горошек. Оно так ее обтягивает, что можно разглядеть, какую еду она проглотила на обед (думаю, виноградину). Водопад светлых волос спускается ей на плечи. Она непринужденно улыбается, показывая зубы, которые можно спутать с жемчужным ожерельем.
– Не знаю, что он в ней нашел, – огрызается Грейс.
Ну, я бы угадал с одной попытки.
– Она не такая, как я себе представлял, – негромко замечаю я.
