– Берите с собой все вещи, – говорит мисс Парфитт, загоняя нас в школьный автобус. – Я хочу, чтобы вы привыкли к гостинице. Я покажу вам, где все будет проходить, и расскажу, когда вам надо будет выйти на подиум. Потом все вы сможете выйти на поклон. Все, включая Кристофера и Дэниела.
Я чуть не подпрыгиваю. Выходит, мне не надо будет все время прятаться за кулисами. И меня ждет минута славы на сцене: я выйду в золотой свет софитов, и папа бешено захлопает, когда увидит меня.
– Вот видишь, – шепчет Джо, когда мы садимся в автобус. – Когда веришь в святых, происходят чудеса.
Я собираюсь сказать, что святые к этому никакого отношения не имеют, но это будет все равно что конфетку у ребенка отнять. Я в таком восторге, у меня чуть не подкашиваются ноги. Всю дорогу до гостиницы я репетирую наш первый разговор с папой. Конечно, я буду говорить только умные, правильные вещи. Папа будет в восторге от моих успехов в школе. Он попросит прощения. Что бы он ни сказал, я прощу его, потому что он мой папа.
– Что? – Джо резко оборачивается ко мне, а я смотрю на нее пустыми глазами. – Ты только что сказал «папа».
– Правда? – удивляюсь я.
– Ага, точно. – Джо смотрит из окна автобуса. – Просто так, ни с того ни с сего. Мы же даже ни о чем не говорили.
Не знаю почему, но я начинаю рассказывать Джо о папе. Не о новом, знаменитом, а о прежнем папе, таком, каким он был, когда жил с нами. Как нам было весело, как он рассказывал мне перед сном сказки. Моя любимая была про радугу. Он говорил, что никто не умирает по-настоящему, мы все просто уходим за радугу. Сразу за разноцветным коромыслом в чудесном мире живут миллионы прекрасных душ.
– Но ведь можно добежать до радуги, – распахнув глаза, шепчет Джо.
– Да, но тогда она исчезает и появляется в другом месте, – возражаю я. – Мы знаем, что за ней живут люди, но, если попытаться к ним прикоснуться, они растают как туман. Это всего лишь сказка, но я представлял, что люди за радугой – это красные, оранжевые, желтые, зеленые, голубые, синие и фиолетовые зомби. От этого рассказ становился только интересней.
Джо долго молчит, а потом говорит:
– Ты обычно не рассказываешь о папе.
– Он ушел от нас много лет назад. Просто вышел за порог и не вернулся.
– Но вы ведь общаетесь?
– О, смотри-ка. – Я показываю за окно. – Мы уже приехали.
Я разглядел гостиницу «Амандин» первым, и это позволило мне уйти от разговора и поменять тему прежде, чем мне стало неловко. Вся эта история с папой очень странная. Я словно балансирую на доске, и иногда мир приходит в равновесие по обе стороны от меня. Когда я начинаю говорить о папе, то равновесие нарушается: я скольжу к самому краю, – и мне приходится отвоевывать свое прежнее место. Но мне хочется говорить о папе, потому что если не говорить, то мне становится скучно: это как стоять на месте вместо того, чтобы раскачиваться.
– Так, класс, встаем в ряд и аккуратненько, по одному, выходим из автобуса.
Мисс Парфитт выстраивает нас гуськом и выводит на улицу, а оттуда мы идем прямо в актовый зал гостиницы «Амандин».
Если бы помещение было способно пахнуть деньгами, то эта комната точно бы ими благоухала. На стенах бархатистые красные обои. Если их потрогать, кажется, что прикасаешься к персику. Под нашими ногами расстилается отполированный тысячами ног паркет, а высоко над головами пускает лучики огромная хрустальная люстра; по залу пробегают двадцать восемь неугомонных детей, и от нашего бега искры на светильнике пускаются в пляс. Прямо перед нами мягкими пурпурными складками ниспадает тяжелый занавес; он перевязан длинными золотыми кисточками, похожими на косы Рапунцель. Мисс Парфитт указывает на кулисы и говорит, что именно из-за них мы будем выходить на подиум. Нам надо будет остановиться, посмотреть на зрителей и глазыбнуться.
– Это значит «улыбнуться глазами», – шепчет Джо. – Так сказала Тайра Бэнкс, ну, которая супермодель.
Я глазмурюсь (хмурюсь глазами).
Салим стоит со скучающим видом, а Кевин Каммингс пытается передвигаться лунной походкой; кроссовки у него так ужасно скрипят, словно он душит мышь. Мы все еще не разговариваем с того случая, когда он разболтал Стэну, будто Грейс беременна. Когда мисс Парфитт предлагает ему надеть носки, мне приходится пожевать себе щеку, а то я бы расхохотался ему прямо в лицо.
– А вот и комната, – говорит учительница, проводя нас за сцену, – где все будет происходить.
Комната, где все будет происходить, сейчас является комнатой, в которой не происходит ровным счетом ничего. Вдоль стены тянутся пустые вешалки для одежды. Обои на стенах пузырятся, воняет застарелым потом, фруктовым коктейлем и освежителем воздуха. Слева на полу лежат одинокий носок в горошек и венок из роз. Один из цветков раздавили, и теперь к леопардовым туфлям мисс Парфитт прилип лепесток – словно леопард показывает розовый язычок.
