— Ну, я уже говорил кое о чем Кинтелю. Когда он меня в госпитале навещал… Было так. Сгребли меня, значит, когда был без сознания, и очнулся я в темноте. Рука перевязанная, не сильно пораненная, лоб тоже… Где я, у кого, совершенно не понять… Раз в день воду дают и кашу вонючую. Иногда с хлебом, иногда так… Ведерко спускают на веревке. Так сказать, «биотуалет»… В яму через щель иногда проблески пробивались, а чаще была сплошная тьма. Вот в этой тьме я… ну, в общем зажигал тот фонарик. Заставлял себя
— Неужели три месяца в темноте? — глухо спросил Корнеич.
— Изредка вытаскивали на двор. Чтобы проморгался, бороду сбрил. «Раз не мусульманин, зачем тебе борода». Дом там был богатый, кирпичный. Хозяина звали Саид. Красивый такой мужик, на индуса похожий. Лет сорока. По-русски говорил, прямо как москвич. Любил иногда пообещать: «Посидишь немного, а потом все равно голову долой. Ты контрактник, контрактникам один конец». Я говорю: «Да не контрактник я. Срочник, из морпехов…» — «Не ври, — говорит. — По ухваткам видно, что контрактник». А какие у меня ухватки, если еле ногами-руками шевелю…
Ну, как-то все же он понял месяца через три, что я срочник, по призыву. К таким они малость помягче относятся. Мол, подневольные люди… Перевел меня на жительство в сарай, стал давать работу по дому, кормить по-человечески. Только сразу предупредил: вздумаешь бежать — кранты. А куда бежать? Дороги не знаю, дохлый совсем, русских кругом не слыхать. Да и зима уже, а теплой одежды нет. Вот и существовал. Приглядывался, надеялся все же… Ни хозяйка, ни дочки хозяйские ко мне близко не подходили, а Саид иногда в беседы вступал: «Зачем к нам пришел, стрелять начал? Мы тебе чего плохого сделали?» Ну, я прямо как Гринёв перед Пугачевым. Говорю: «Ты же умный человек. Неужели не понимаешь: я присягу давал…» — «А что, — спрашивает, — если присяга, то можно в детей стрелять, в женщин стрелять, в мирных людей стрелять?» — «Это где, — говорю, — я в мирных людей стрелял? Ты видел? Я вообще выстрелить ни разу не успел…» — «Ну да, — спорит он. — А если бы успел, стрелял бы, как Пульман…» — «Какой еще, — говорю я, — Пульман? Пульманы, это товарные вагоны, чтобы зеков возить, они не стреляют…»
Ну, он и рассказал. Был такой армейский капитан по фамилии Пульман. Год назад послали его с группой в пять человек ловить какого-то полевого командира. Сели они у дороги, по ней машина проехала, грузовичок-пикап. Они, видать, остановить не сумели или прозевали и давай палить вслед. Одного мужчину сразу кончили, двоих ранили. Те, кто живой остался, руки подняли: «Мы мирные, мы не боевики, вот документы…» Оказалось, были там, кроме хозяина машины, директор и завуч местной школы, беременная женщина, ее племянник — парнишка лет шестнадцати и старик-пенсионер… Пульман и его люди документы проверили, видят: промашка вышла. «Ну, ладно говорят, издержки военного времени, ошибочка. Забирайте убитого и катите в свой поселок…» Но на всякий случай доложили по рации о случившемся майору, который сидел на командном пункте. А тот: «Вы что, с катушек съехали, да? Всех расстрелять, машину сжечь!» Потому что, вроде бы, есть у спецназа такая установка: свидетелей не оставлять…
Ну, Пульман и его братва надели на стволы глушители и в оставшихся четверых… Да, видать, опыта не хватило, парнишка рванул в заросли. По нему вслед… А потом в погоню — раз велено не оставлять никого. Нашли уже мертвого, ему пуля перебила артерию на бедре… Свалили всех в машину, подожгли… Да, опять же не хватило сноровки, сжечь не сумели. А тут по дороге колонна какая-то, начальство, которое вроде бы из местных жителей, но на нашей стороне… Скрыть уже ничего не удалось…
— Я знаю эту историю, — сказал Каховский, — год назад о ней писали. Был суд. Я читал в интернете приговор. Несколько страниц подробного рассказа, в деталях, как убивали ни в чем не повинных людей, а потом вердикт присяжных: «Но поскольку эти военнослужащие выполняли приказ вышестоящего начальства, считать их невиновными…» Гнусная история…
