— Да… — сказал Салазкин и прижался затылком к березовому стволу. — История такая… Этот Саид и давай катить на меня: «А вот если бы тебе отдали приказ, разве бы ты не стал стрелять, а?» — «Нет, — отвечаю, — не стал бы. В мирных и безоружных? Никогда». — «А как же присяга?» — «А что присяга? Нет в ней такого, чтобы выполнять преступные приказы…» Улыбнулся Саид своей тонкой восточной улыбкой и говорит: «Поклянись своим богом, что не стал бы». Мне чего терять, все равно не вру. Перекрестился. «Вот, — говорю, — клянусь…» И даже за крестик под воротом взялся… Этот крестик я, кстати, нашел в яме, нащупал как-то на полу среди мусора. Видать, кто-то из сидевших раньше меня потерял. Цепочка была порвана. Я ее связал ниткой от рубахи, надел на шею… До той поры никогда не молился, не знал даже, верующий я или нет, хотя крестили. А тут стал вспоминать отрывки молитв, которые когда-то слышал случайно. И свои придумывать… Меня этот крестик грел вроде как тот фонарик. И успокаивал. Помогал думать. А думал я в этой яме о тех построениях, про которые мне рассказывал Александр Петрович… Я ведь тогда еще не знал, что его уже нет, разговаривал будто с живым. О хронополе и загадках времени. И… это было вроде как конструирование многомерных фигур в темноте пространства. И в то же время, как музыка… Вспоминались его тетрадки. Александр Петрович почти всегда вручную писал, на компьютере ведь даже таких символов нет, как у него…
— Например, колесико с крылышком, да? — тихо спросил Корнеич.
Салазкин оторвал затылок от березы.
— А ты видел, да? Он тебе тоже показывал?
— Не показывал, а просто оставил тетрадь перед отъездом. На память… Некие доценты потом очень ей интересовались. И тем значком. «Не знаете ли, что это такое?»
Салазкин зло хохотнул (Кинтель быстро оглянулся на него от машины).
— Многие хотели бы знать,
— У меня…
— Дашь посмотреть?
— Господи, да совсем отдам! Кроме тебя кому теперь с ней разбираться? Саша тебя, как я понимаю, кой-чему обучил…
— Мало чему… ох, мало… — выговорил Салазкин и постукался затылком о ствол. — Разве что… но это потом…
— Саня, а как вы все-таки выбрались оттуда? — мягко спросил Каховский. — Вас освободили?
— Не сразу, Сергей Владимирович… Я начал готовиться к побегу, нож припрятал в тайнике, сухари… Думал, выберусь на какую-нибудь дорогу, там или наших повстречаю, или выкину какого-нибудь местного из его машины, помчусь куда глаза глядят… А Саид хитрый мужик был, учуял мои планы. Пришел однажды со своим дружком, у того автомат. «Поехали, — говорит, — покажем кое-что». Глаза мне завязали натуго, сверху еще мешок на голову. Затолкали в машину. Ехали с полчаса, потом вытащили меня, повели по камням куда-то вверх. Сдернули мешок и повязку. Говорят: «Смотри, православный…» Я вижу: кругом скалы, мы в расселине. Из каменных щелей торчат три кола. На двух — истлевшие головы в беретах, лиц уже не разобрать. «Вот, — говорит Саид, — тоже хотели бежать… А для тебя вот это место», — и показывает на третий кол, пустой. И опять говорит, дружески так: «У тебя, Саня, один выход. Прими нашу веру, поклянись верности Аллаху, будешь жить…»
Вспомнил я, как молился в яме своему медному крестику, как он грел меня… «Знаешь, — говорю, — Саид, — если я и поклянусь, ты не поверишь. У тебя твой Аллах, у меня мой Спаситель…»
Он оскалился, злорадно так, зубы белые-белые.
«Не спасет тебя твой Спаситель. Разве не понимаешь?»
Дружок его тоже скалится, гладит автомат. И понял я: все равно убьют, хоть сделайся я самым-самым мусульманином. Не оставят в живых русского свидетеля, который видел эти головы… Вцепился в автомат, рванул, кинул через бедро этого Саидова приятеля, и тут меня сзади по голове… Камнем, наверно… Очнулся я опять в яме. Судя по запаху, в той же самой… Сперва удивлялся: почему не кончили там, сразу. Потом понял: бесчувственного неинтересно. Надо, чтобы я все испытал… Стал готовиться. Думаю, как вытащат наверх, брошусь на любого, пусть пристрелят, только бы не ножом… И вдруг застреляли наверху. Потом оказалось, добрались сюда свежие силы ОМОНа, с большой зачисткой. Через какое-то время выволокли меня… Смотрю, лежит посреди двора Саид, глядит в небо пустыми глазами, очередь поперек груди. Рядом — одна из его дочек. Наверно, хотела заслонить отца…
Потом, конечно, всякие вопросы, выяснения. Я понял: повезло мне, что из ямы вытащили, а не повстречали беглого. Доказывай бы, что не перебежчик, не дезертир… А тут героический пленник… Ну и вот. Возили, лечили, потом на гражданку. Подчистую…
Словко слушал и чувствовал себя виноватым: из-за него ведь Салазкин затеял этот разговор. А еще Словко машинально трогал под рубашкой легонький алюминиевый крестик.
