По щекам его струились горячие слезы. Он изорвал в клочки белый цветок; барахтавшееся на полу чудовище сделало то же и разбросало по воздуху лепестки. Оно пресмыкалось на земле, а когда он смотрел на него, оно тоже смотрело на него, и лицо его было искажено страданием. Он отполз подальше, чтоб не видеть его, и закрыл руками глаза. Как раненый зверек, он уполз в тень и лежал, тихо стеная.
В это время через дверь с террасы в комнату вошла Инфанта со своими гостями и увидала безобразного Карлика, который лежал на полу, колотя скрюченными пальцами; это было до того фантастически нелепо, что дети с веселым смехом обступили его – посмотреть, что он такое делает.
– Его пляски были забавны, – сказала Инфанта, – но представляет он еще забавнее. Почти так же хорошо, как марионетки, только, разумеется, не так естественно.
И она обмахивалась своим огромным веером и хлопала в ладоши.
Но маленький Карлик даже не взглянул на нее; его рыдания постепенно стихали. Вдруг он как-то странно подпрыгнул и схватился за бок. Потом упал и вытянулся без движения.
– Это у тебя очень хорошо получилось, – сказала Инфанта, подождав немного, – но теперь ты должен потанцевать для меня.
– Да, да, – закричали все дети, – теперь вставай и танцуй, потому что ты ничуть не хуже барбарийской обезьянки, даже забавнее.
Но маленький Карлик не откликался.
Инфанта топнула ножкой и кликнула дядю, который гулял с Камергером по террасе, читая депеши, только что полученные из Мексики, где недавно учреждена была святая инквизиция.
– Мой смешной маленький Карлик капризничает и не хочет вставать. Поднимите его и велите ему танцевать для меня.
С улыбкой переглянувшись, они вошли в комнату, и Дон Педро нагнулся и потрепал Карлика по щеке своею вышитой перчаткой.
– Изволь плясать, petit monstre[10], изволь плясать. Наследная принцесса Испании и обеих Индий желает, чтоб ее забавляли.
Но маленький Карлик не шевелился.
– Его надо отстегать хорошенько, – устало молвил Дон Педро и опять ушел на террасу.
Но Камергер с озабоченным видом опустился на колени перед маленьким Карликом и приложил руку к его груди.
А минуту спустя пожал плечами, поднялся и, низко поклонившись Инфанте, сказал:
– Mi bella Princesa[11], ваш забавный маленький Карлик никогда больше не будет плясать. Как жаль! Он так безобразен, что, пожалуй, рассмешил бы даже Короля.
– Но почему же он никогда больше не будет плясать? – смеясь, спросила Инфанта.
– Потому что у него разбилось сердце.
Инфанта нахмурилась, и ее прелестные розовые губки сложились в хорошенькую надменную гримаску.
– На будущее время, пожалуйста, чтобы у тех, кто приходит со мною играть, не было сердца! – крикнула она и убежала в сад.
Каждый вечер выходил молодой Рыбак в море, каждый вечер забрасывал сети.
Если ветер дул с берега, рыба ловилась плохо, а то и не ловилась вовсе – уж слишком горьким и недобрым был тот ветер, разгонял он бурную волну. Когда же начинал он задувать с моря, поднималась рыба из морских глубин и дружно заходила в сети, и Рыбак относил улов на рыночную площадь, на продажу.
Каждый вечер выходил он в море, и однажды сеть его оказалась столь тяжела, что задумался он – как затащить ее в лодку? И засмеялся Рыбак, и сказал себе: «Наверное, поймал я всю рыбу, что плавает в здешних водах, а то и бестолковое чудище, на которое станет дивиться местный люд. Или попало в мои сети нечто совсем уж жуткое, и возжелает эту диковину сама королева». Собрав все силы, начал он вытягивать сеть за толстые канаты. Тянул, пока не вздулись на его руках вены, словно узоры синей эмали на бронзовой вазе. Тянул за тонкие веревки, тащил, пока не показались над водой плоские пробочные поплавки, и наконец поднялась сеть на поверхность.
Только рыбы в ней не было, не было в ней ни чудовищ, ни жутких диковин. Попалась в сеть изящная, крепко спящая Русалочка.
Волосы ее напоминали мокрое золотое руно, и всякий волосочек походил на золотую нить, плавающую в стеклянной чаше. Тело – белоснежная слоновая кость, хвост – серебро, пересыпанное жемчугом. Серебро да жемчуг, да зеленые морские водоросли, обвитые вокруг. Ушки – что маленькие раковины, а губы – розовые морские кораллы. Ледяная волна омывала холодную грудь, и на веках Русалочки сверкала соль.
Была морская дева столь прекрасна, что, увидев ее, Рыбак преисполнился восхищения. Подтянул он сеть ближе к лодке, склонился через борт и заключил Русалочку в объятия. Однако вскрикнула она, словно встревоженная чайка, и пробудилась ото сна, и бросила на Рыбака испуганный взгляд фиолетовых с аметистом глаз. Затрепыхалась, пытаясь ускользнуть, однако Рыбак держал ее крепко и вырваться не позволил.
Поняв, что сбежать не выйдет, заплакала Русалочка и сказала:
– Молю, отпусти меня! Я единственная дочь Царя морского, и отец мой стар и одинок.
И ответил Рыбак:
– Не отпущу, пока не дашь обещание: всякий раз, как позову я тебя, ты покажешься и споешь мне. Млеет рыба от песен Морского народа, и сети мои всегда будут полны.
– И вправду отпустишь, ежели пообещаю? – воскликнула Русалочка.
– Клянусь! – сказал ей Рыбак.
