– И что же за срочные дела? – Боб еще раз обвел глазами кабинет и наконец встал. – Ты вроде говорил, что тебя эта работа достала. Когда же?.. Год назад? Запамятовал. – Он закинул лямку рюкзака на плечо. – А еще ты говорил, что не был в суде четыре года. Все твои крупные дела решаются мировым соглашением сторон. Вряд ли это идет тебе на пользу, Джимми.
Джим, не отрываясь, смотрел в бумаги.
– А с чего ты взял, что ты вообще хоть что-то о жизни знаешь? – спросил он.
Боб обернулся в дверях:
– Я лишь повторяю твои слова. И я думаю, что у тебя талант к судебной работе и тебе следует его использовать. Хотя что я о жизни знаю…
– Ничего. – Джим бросил ручку на стол. – Ты ничего не знаешь о том, как жить среди нормальных взрослых людей, а не в студенческой общаге. Ты не знаешь, сколько стоит учить детей в частных школах с самых младших классов и по меньшей мере до колледжа. Не знаешь, сколько нужно, чтобы платить садовнику и домработнице, сколько нужно, чтобы содержать жену… Да ничего ты не знаешь, кретин. Все, я работаю. Иди отсюда.
Боб помедлил и поднял руку:
– Иду-иду. Гляди, уже ушел.
Дни в Ширли-Фоллз стали короткими. Когда выглядывало солнце, оно не поднималось высоко над горизонтом, а когда городок одеялом накрывали тучи, то к обеду уже наступали сумерки, а к вечеру – непроглядная тьма. Большинство горожан жили в Ширли-Фоллз с самого рождения, они привыкли к темноте в холодное время года. Но это не значит, что она им нравилась. На нее привычно сетовали, встречая соседей в супермаркете или на почте, а затем, как правило, упоминали о приближающейся череде праздников. Кто-то им радовался, кто-то нет. Цены на топливо росли, а праздники требовали расходов.
Что же до сомалийцев, некоторые горожане предпочитали вообще о них не говорить, считая, что с приезжими надо смириться, как смиряешься с зимней непогодой, высокими ценами на бензин и с ребенком, который не оправдал ожиданий. Другие молчать не желали. В местной газете опубликовали письмо одной женщины: «Я наконец поняла, чем мне не нравится их появление в городе. У них другой язык, и он моему уху неприятен. Я люблю наш родной говор, акцент уроженцев Мэна. Теперь он исчезнет. Мне страшно думать о том, как все изменится». (Джим переслал это письмо Бобу по электронной почте с комментарием: «Белая расистская сука оплакивает родной язык».) А кое-кто радовался и писал, как приятно видеть разноцветные одежды сомалийских женщин на унылых серых улицах Ширли-Фоллз: «На днях в библиотеку заходила маленькая девчушка в парандже, ей-богу, хорошенькая как бесенок…»
Но у городских властей приезжие вызывали гораздо более серьезное чувство, и чувством этим была паника. Последние несколько лет прошли в непрерывных попытках справиться с массой новых проблем. Почти каждый день в муниципалитет приходили сомалийки, не понимающие английского, неспособные самостоятельно написать заявку на обеспечение жильем и материальную помощь – или хотя бы назвать даты рождения своих детей. «Родился в сезон солнца» – вот и все, чего удавалось добиться с помощью переводчика, которого не так просто было найти. Так этих детей и регистрировали, одного за другим, – вписывали в документы дату «первое января», а год ставили наугад. Были организованы курсы английского языка для взрослых, но поначалу их посещали без особого энтузиазма. Женщины сидели в аудитории с равнодушным видом, а их дети играли в соседней комнате. Социальные работники учили некоторые фразы на сомалийском («субах ванаагсан» – «доброе утро» или «иска варан» – «как дела?»). Соцработники пытались узнать побольше об этих людях и об их нуждах, они приложили столько усилий – и вдруг это происшествие со свиной головой! Вести о нем прокатились по всему штату, по всей стране и за ее пределы, как будто река вышла из берегов. Ширли-Фоллз выставили оплотом нетерпимости, страха и злобы. Но ведь это неправда!
Местное духовенство – а именно Маргарет Эставер, раввин Голдман, три католических священника и один от конгрегационалистской церкви – поначалу не особенно способствовало разрешению конфликта. Когда стало очевидно, что дело плохо, они начали активные действия. Все очень старались. Члены городского совета, мэр и, конечно, начальник полиции Джерри О’Хейр – каждый работал в своей сфере, и каждый понимал, что ситуация критическая. Планировался митинг «Вместе за толерантность», и совещания по связанным с ним вопросам устраивали в любое время дня и ночи. Положение сложилось напряженное. Мэр пообещал, что через две недели, в первую субботу ноября, в Рузвельт-парке будет проведена мирная демонстрация.
