В парке у Хелен полегчало на душе. Она взяла Джима за руку, а другой рукой махала знакомым из окрестных домов, спозаранку выгуливающим собак. Ей тоже махали, а некоторые здоровались. «Ты умеешь к себе расположить, – всегда говорил ей Джим. – Тебе всегда рады». Хелен вспомнила о подругах, которые раньше собирались по средам на кухне у Виктории Каммингс за бокалом вина. Стоило ей войти, как подруги радостно восклицали: «О, Хелен, ты пришла!», «Девочки, Хелен сегодня с нами!» – а кое-кто даже хлопал. Они называли эти встречи заседаниями «Кухонного кабинета». Два часа сплетен и хохота до упаду… А сейчас у бедняжки Виктории такие проблемы с мужем, что она ни разу за всю осень не позвала к себе подруг. Хелен подумала, что как только вернется с прогулки, немедленно обзвонит всех участниц «Кухонного кабинета» и назначит следующее заседание у себя. Удивительно, как это не пришло ей в голову раньше. Ее мир пришел в порядок, подруги озаряли его собственным светом. Надо будет позвать и смешную старушку из спортклуба. Когда та впервые заговорила с Хелен, то призналась, что в ее возрасте занятия происходят так: ложишься на коврик и молишься Богу, чтобы послал силы встать.
За холмом была широкая полоса жухлой травы, росли деревья с темно-коричневыми стволами, блестела стеклянная гладь пруда. Крыши домов вокруг парка отсюда выглядели иначе – старыми и внушительными.
– Знаешь, это так похоже на Европу, – сказала Хелен. – Давай поедем весной в Европу. Одни.
Джим кивнул с отсутствующим видом.
– Волнуешься по поводу выходных? – спросила Хелен, вновь превратившись в любящую жену.
– Нет. Все будет хорошо.
Когда они переступили порог дома (Хелен только что поздоровалась с пергидрольной дамой из городской администрации, дама с портфельчиком в руках спешила на работу), телефон в спальне разрывался. Ответил Джим. Он поговорил о чем-то спокойным голосом, положил трубку и заорал:
– Черт, черт, черт!
Хелен стояла в гостиной и ждала.
– Придурка выперли с работы, а Сьюзан еще и удивлена! Удивительно другое – почему сразу не уволили! Наверняка какой-нибудь журналюга начал шнырять вокруг «Уолмарта», и терпение у руководства лопнуло. Господи, как я не хочу туда ехать!
– Ты еще можешь отказаться.
– Не могу. Все будут говорить, что я бросил сестру в беде.
– Ну и пусть, Джимми. Ты там больше не живешь.
Он не ответил.
Хелен прошла мимо него и стала подниматься по лестнице.
– Делай как знаешь.
Вновь накатило тревожное чувство, будто у нее что-то отбирают. Чтобы изгнать его, она крикнула Джиму сверху:
– Только скажи, что меня любишь.
– Я тебя люблю.
– А теперь еще раз, от чистого сердца.
Она наклонилась через перила. Джим сидел на нижней ступеньке, уронив голову на руки.
– Я тебя люблю, – сказал он.
Братья Бёрджесcы ехали по магистрали, когда мягко и неспешно спустились сумерки. Сначала небо еще оставалось голубым, лишь потемнели деревья по обе стороны разворачивающейся впереди дороги. Потом заходящее солнце окрасило его в лавандовый и желтый, и горизонт будто раскрылся, позволяя одним глазком заглянуть в райские сады за его гранью. Тонкие облака порозовели и оставались розовыми до тех пор, пока не наступила почти полная темнота. Братья ехали на арендованной машине, которую вел Джим. За всю дорогу от аэропорта они перебросились буквально парой слов, а в те долгие минуты, когда садилось солнце, и вовсе молчали.
Боба охватило неописуемое счастье. Чувство было неожиданным, и оттого особенно острым и ярким. Мимо скользили темные силуэты елей и сосен, тут и там попадались гранитные глыбы. Эти пейзажи он давно позабыл, а теперь вспомнил. Мир был ему старым другом, темнота раскрывала перед ним нежные объятия. Когда Джим заговорил, Боб его слышал, но все равно счел нужным переспросить спокойным тоном:
– Что ты сказал?
– Я сказал, что все это наводит на меня смертную тоску.
Боб подождал немного и уточнил:
– Ты про историю с Заком?
– Про нее тоже. – В голосе Джима звучало отвращение. – Но в первую очередь про эти места. Как же тут уныло.
Некоторое время Боб молча смотрел в окно и наконец проговорил:
– Ничего, приободришься, как только приедем к Сьюзан. У нее очень уютно.
Джим бросил на него взгляд:
– Шутишь, что ли?
– Ах да, все время забываю! – спохватился Боб. – Сарказм в нашей семье вправе позволить себе только ты. Смею думать, дом Сьюзан ты найдешь еще более унылым и захочешь повеситься еще до окончания ужина.
Падение с высот счастья было таким внезапным, что у Боба почти закружилась голова. Ему сделалось физически нехорошо. Он закрыл глаза в темноте, а когда открыл их, Джим сидел, положив на руль одну руку, и молча глядел на черную полосу дороги.
Встретил их Зак.
– Дядя Боб, вы вернулись! – пробасил он и хотел было раскрыть навстречу Бобу объятия, но тут же уронил руки.
Тогда Боб сам сгреб племянника в охапку, почувствовав, какой он тощий и неожиданно теплый.
– Рад видеть тебя, Закари Олсон. Разреши представить тебе почтенного дядюшку Джима.
Зак не сделал к Джиму ни шага, лишь посмотрел на него темно-карими глазами и прошептал:
– Значит, я серьезно вляпался…
