В 2020–2021 годах, во время пандемии ковида, ставшей для всего мира чудовищным потрясением, я вновь вернулась к Фрейду – на этот раз за анализом невроза навязчивости в случае Человека-крысы. Я обратила внимание на параллели между некоторыми общественными и психическими процессами, которые происходят при столкновении с угрозой извне, – например, угрозой заражения (но это может быть и угроза нападения – структурно это примерно одно и то же; неслучайно борьбу с вирусом описывали как войну с невидимым врагом). Да, страх заразиться смертельно опасной болезнью рационален, но если мытье рук и другие способы создания вокруг себя защитных барьеров превращаются в ритуалы, доводящие нас до исступления, значит, причина нашего страха не вирус, а что-то иное, что мы пытаемся забыть, вытеснить, подвергнуть цензуре. Забытое или вытесненное оставляет в нашей реальности своего агента – какого-нибудь маленького зверька, который зовет и увлекает за собой в темноту бессознательного. Его-то и обвиняют во всех грехах, в том, что он несет заразу, чуму и хаос: начинается охота на крыс (волков, ведьм, панголинов, агентов внешнего влияния). Этой теме была посвящена статья «Крысиная нора: Фуко, Фрейд и проблема изоляции», опубликованная в 2021 году в одном российском журнале по философии, с сайта которого в 2023 году в рамках неких гигиенических процедур редакция удалила мое имя (тем самым наглядно продемонстрировав обсуждаемые в этой публикации механизмы), как если бы я была маленьким заразным зверьком.
Наконец, к написанию второй главы, «Лошадь бьют», посвященной маленькому Гансу – мальчику, боявшемуся лошадей, – я приступила, уже когда в моей голове возникла композиция из этих трех случаев и родилось название книги –
Кто хорошо знаком с творчеством Фрейда, сразу догадается, что название «Лошадь бьют» – это парафраз заголовка его знаменитого эссе «Ребенка бьют», к которому я напрямую не обращаюсь, но все же между ним и теми случаями, которые здесь анализируются, безусловно, есть связь. Маленький Ганс видит, как бьют беззащитное животное, и испытывает сострадание, как если бы лошадь была его матерью, другом, сестрой – или же сам он был этой лошадью. Но сострадание пройдет, вскоре он вырастет и сам станет бить свою лошадку (женщину, другого мальчика, кого-нибудь беззащитного) – таков ритуал. Мы не осознаём это как ритуал, но он есть (Рене Жирар использовал по отношению к нему термин «заместительная жертва»). Машина маскулинности приводится в действие неким учредительным актом насилия, к которому мы имеем отношение как зрители или как участники: это наша плата за вхождение во взрослый мир, которым заправляют серьезные мужчины с оружием и деньгами.
Я рассматриваю этот механизм в контексте не только психоанализа, но и антропологии и истории религии, выделяя в каждом индивидуальном психосценарии «тотемический момент», то есть момент встречи и коммуникации (травматичной или нет) со «своим» животным. Речь идет о символической или реальной встрече, вызывающей в нас потрясение, вводящей в состояние аффекта. Тотемический момент – это сцена обмена перспективой, когда мы, сами того не понимая, отождествляемся с животным, узнаём себя в нем, – как если бы в его облике явилась нам откуда-то извне наша собственная душа. Как магические посредники, лошади, крысы или волки соединяют нас с миром мертвых, то есть с традицией, историей нашего народа и культуры, в которой монотеизм вытесняет тотемические практики, но какая-то базовая психосоциальная матрица превращения любви в насилие не перестает воспроизводить себя.
Эта книга писалась на второй год войны, которая всех рвала на части: кто-то потерял работу, кто-то – семью, а кто-то – сам себя. Мы не были готовы к войне; она застала нас врасплох, сведя все многообразие жизни к простоте смерти. Население поделилось на мужчин и женщин, и каждая группа получила свою роль: мужчинам – убивать и быть убитыми, женщинам – рожать новых мужчин. Другие группы были запрещены, и те, кто был не согласен или выпадал из этого двоичного кода, оказались вне закона. Мой текст не о войне, но она присутствует здесь как серый фон. А еще за этой рефлексией стоит кошмарный эпизод личной биографии, память о котором не дает мне ни понять, ни тем более принять как судьбу половое различие в виде навязываемой идеологическими аппаратами государства дурной бесконечности Эроса и Танатоса.
