— Дело сделано, они покидают дом, уходят. Без спешки, без шума. Смотрят направо и налево — это у них отработано, — но им и в голову не приходит взглянуть вверх, и это прокол. Легкая небрежность, а вернее, излишняя самоуверенность. Возможно, они слегка под кайфом от только что пролитой крови, хотя ведут себя сдержанно. Но профессионал ты или нет, а убийство все-таки ударяет в голову, что ни говори. Идут молча, никаких разговоров. Идут прямо к машине, никуда не отклоняясь. Грузят сумки в багажник — их можно будет почистить или уничтожить позднее. Назад в штаб-квартиру.
— В штаб-квартиру?
— Держу пари, они именно так это и называют. Есть такое место, где они отчитываются о проделанной работе, обмениваются рассказами о проведенных операциях, тренируются, чистят перышки. И, держу пари, это место глубоко законспирировано.
Ева взяла их след. Она знала, что это ненаучный термин, но это был правильный термин. Она взяла их след и знала, что не упустит его, пока не найдет их.
На углу Седьмой авеню Ева огляделась. Сколько им пришлось пройти пешком? Сколько людей видели как они идут от мертвого дома, унося в своих спортивных сумках свежую кровь?
Всего лишь двое парней, возвращающиеся домой после быстрой разовой ночной работы.
— Отлови мне Бакстера, — приказала Ева. — Мне нужны имена.
Ее звали Мередит Ньюман. У нее была слишком большая рабочая нагрузка и слишком маленькая зарплата. Она всегда была рада сообщить об этом любому, кто хотел ее слушать. А с другой стороны, ей нравилось представлять себя современной мученицей, проливающей кровь и пот ради правого дела.
Раньше, в молодые годы, она воображала себя крестоносцем, работала и училась со страстью новообращенной. Но год на работе превратился в два, потом в пять, тяжелая нагрузка, бедность и безнадежность «правого дела» стали сказываться на ней.
В своих тайных фантазиях она представляла, как встречает сексуального красавца, буквально купающегося в деньгах. Она бы уволилась с работы. Ей никогда больше не пришлось бы копаться в бесконечных бумажках и проводить изнурительные проверки на дому. Ей никогда больше не пришлось бы сталкиваться с избитыми женщинами и детьми.
Но пока тот прекрасный день еще не настал, приходилось работать.
Вот и сейчас она направлялась на обычную проверку дома, не сомневаясь, что найдет двух грязных детей и накачанную наркотиками, лыка не вяжущую мать. Она уже давно потеряла надежду найти что-то иное. У нее давно уже не осталось сил принимать все это близко к сердцу. По ее подсчетам, только один из пятидесяти заблудших вступал на путь истинный и становился добропорядочным гражданином, честным налогоплательщиком.
Причем лично ей неизменно доставались под надзор остальные сорок девять.
Ноги у нее болели. Она сделала глупость и купила новые туфли, слишком для нее дорогие. Она не могла себе такого позволить на свою зарплату, но ей захотелось себя немножко побаловать. Она была в депрессии, потому что мужчина, с которым она время от времени встречалась на протяжении пяти недель, заявил, что она вгоняет в депрессию его и что им лучше расстаться.
Ей было тридцать три года, она не была замужем, у нее не было приятеля и вообще никакой светской жизни. И ей до того надоела ее работа, что хотелось руки на себя наложить.
Мередит шла, опустив голову. Для нее это была привычная поза, потому что ей не хотелось видеть ничего вокруг — грязь, копоть, людей. Она ненавидела этот город, ненавидела мужчин, торчавших в подворотнях и начинавших почесывать в паху, когда она проходила мимо. Она ненавидела запах отбросов — «городской парфюм» — и городской шум. Шум двигателей, клаксонов, голосов, механизмов, пульсирующий у нее в ушах.
До отпуска оставалось еще восемь недель, три дня и двенадцать часов. Ей казалось, что она не выдержит, не доживет. Черт побери, до следующего выходного ей оставалось всего три дня, но она сомневалась, хватит ли ей сил до него-то дожить.
Ей не суждено было дожить.
Мередит обратила внимание на визг тормозов — это была всего лишь еще одна нота в какофонии городских шумов, которые она научилась ненавидеть, как заразную болезнь. Легкий толчок в плечо показался ей всего лишь еще одной досадной помехой. Проявлением врожденной грубости, поражавшей всех, кто жил в этой вонючей дыре.
Потом голова у нее закружилась, перед глазами все посерело. Как во сне она почувствовала, что ее поднимают на воздух и куда-то бросают. Даже когда она приземлилась на полу фургона с заклеенными изолентой глазами и ртом, все это показалось ей нереальным. В голове промелькнула смутная, бессвязная мысль о том, что надо закричать, но тут легкий укол шприца окончательно лишил ее сознания.
К середине дня Ева и Пибоди опросили трех клиентов Кили Свишер и двух клиентов ее мужа. Они двигались, исходя из географической целесообразности, и следующей им опять попалась клиентка Кили.