Любопытно все же, что у людей сложилось такое представление об этой глубокой коме... даже у самых продвинутых умов... никаких забот, во всяком случае, в моральном плане... лучшая сторона сознания... когда ты во сне... в отрыве от реальности... проваливаешься в черный бархат бездны забвения... и все в таком роде... под предлогом, что мозг молчит... предрассудки... главенствующая роль мозга... как будто остальные шестьдесят тысяч миллиардов клеток даны так просто, для украшения... да, шестьдесят тысяч миллиардов молекулярных заводиков... собранных в единое целое... Вавилонская башня... да что там Вавилонская – она и рядом не стояла... и они хотят, чтобы все это умерло, замолчав навсегда... вот так, разом – было и нет... но шестьдесят тысяч миллиардов клеток умирают медленно... песочные часы, которые дают вам время, чтобы подвести черту под этой жизнью... прежде чем превратиться в груду мертвых клеток... мертвые клетки, сваленные в одну кучу, совсем как та старуха, забытая в дальнем углу своей комнаты... Именно эта картина всплыла сейчас из мрака ночи Бенжамена, эта ужасная старуха, с этим ужасным взглядом, разящим с вершины этой кучи тряпья... Еще Бенжамен видел тюрьму Сент-Ивера, и в частности одну из камер в этой замечательной тюрьме, камеру с высоким потолком, глубокую, как вера затворника, всю заставленную книгами... но напрасно мы стали бы искать там произведения выдающихся авторов, ничего подобного, только то, что может пригодиться: словари, энциклопедии, полное собрание серии «Что я знаю?», тома «Национального географического общества», «Ларусса», «Британники», ежегодник Боттена, «Робер», «Литтре», «Альфа», «Квид», ни романа, ни журнала, одни учебники – по экономике, социологии, этологии, биологии, история религий, наука и техника, ни одной мечты, только подсобный материал, чтобы кроить свою мечту... и в самой глубине этого кладезя познаний – позвольте представить: мечтатель собственной персоной, юный, один из тех людей, чей возраст не поддается определению, нетленная красота, Клара-фотограф поймала в кадре нерешительную улыбку, и он уже снова торопится вернуться к работе, уйти с головой в кипы листов, в свои прописи, аккуратно заполняемые таким четким убористым почерком, как будто он стремится не наполнить смыслом страницы, а покрыть словами поверхность листов (с обеих сторон, без полей)... и голос Сент-Ивера с порога камеры: «Клара, идем, дай Александру спокойно работать»... напоследок – пару снимков корзины, переполненной несмятыми листами... и на одном из увеличенных кадров, сделанных Кларой, эта фраза, мучительно искомая и постоянно ускользающая:
Итак, значит, это твоя фраза, Александр?
И это у тебя ее стянули?
И все прочие тоже?
И снарядили ими меня?
И ты меня убрал, выстрелив в упор?
Так?
Да, все было именно так, и сейчас это выплыло на поверхность, закрыв все остальные воспоминания Бенжамена... Первое посещение образцово-показательной тюрьмы в Шампроне, первый взгляд Клары и Кларанса... «я не хочу, чтобы Клара выходила замуж»... Кларанс за столом говорит о своих зэках: «Я только стараюсь примирить их с их собственным „я”, и, кажется, мне это удается»... Кларанс... его белая прядь... убедительно... ты убил Кларанса, Александр?.. Эта бойня – твоих рук дело?.. И Шаботт... и Готье... и раненый Калиньяк... они ведь увели твои романы... понимаю... «Они убивают, – говорил Сент-Ивер, – не как большинство преступников – чтобы разрушить самих себя, но наоборот, чтобы
